Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 11
До утра я никуда не иду. Тогда займёмся тем, чем можно заняться. Первым делом огонь. Не для тепла, хотя я замёрз так, что зубы стучали, а потому, что без света я тут слепой. Огниво у меня лежало в мешке, а вот с топливом было хуже. Пошёл вдоль стены, ведя ладонью выше уровня воды. Под низким выступом, куда вода не доходила, застряли старая доска и комок трухи с мелким мусором.
Прежде чем чиркать, намочил палец и повёл им перед собой. Тянуло. Слабо, ровно, вдоль стены и вниз по уклону. Прошёл вдоль тяги шагов тридцать, пока свод не понизился так, что пришлось согнуться. Здесь тянуло сильнее. Свод уходил вниз и сходился с водой, оставляя щель в ладонь высотой, и через эту щель шёл воздух.
Теперь я знал, куда денется дым: потянет вдоль свода, уйдёт в щель и разойдётся по чему-то большому и мокрому, а наружу выберется далеко отсюда и не столбом, а по капле, сквозь щебень.
Вернулся к тому месту, где упал, и устроился под стеной, там, где камень был посуше. Огонь взялся не сразу. Трижды искра гасла, и на четвёртый раз я поймал себя на том, что дую слишком сильно и злюсь.
Взялось. Появился крохотный, в две ладони огонь, ровно такой, чтобы я видел вокруг себя на пять шагов. Тепло пошло по лицу, и следом заломило пальцы, потому что кровь вернулась туда, откуда её выгнал холод.
Теперь я увидел, куда попал. Свод шёл дугой, выложенный камнем. Дно с уклоном и вдоль одной стены тянулся жёлоб, узкий и гладкий, точно такой же, как тот, что я нашёл днём наверху. Значит, всё-таки водосборник.
Огляделся дальше, насколько хватало света, и вот тут у меня сжалось под рёбрами. На стене, в трёх шагах от меня, над самой водой, было вырезано три параллельные черты. Точно такие же, как на камне у входа во дворик с присыпанным кострищем, где в тени стояли когда-то четыре ящика. Подполз ближе и поднёс огонь. Порез свежий. Камень внутри черт светлее, чем снаружи, и края не заплыли. Ножом резали, коротким, и резали не спеша, потому что все три вышли одной глубины.
Отсел обратно к огню и долго глядел на эти три полоски. Значит, тут кто-то бывает. Но наверху ночь, выхода я не вижу, а огонь с собой не унесу. Делать нечего. До света остаюсь здесь. Огонь передвинул за выступ, чтобы его не было видно по водосборнику. Мешок положил под руку, нож оставил в ладони. У щели, откуда тянуло воздухом, сложил два камня один на другой: если кто-то полезет оттуда, заденет. Не ловушка, но лучше, чем ничего.
Проглотил и понял, что хочу пить. С водой вышло проще, чем я думал. Та, что стояла на дне, была мутной и отдавала камнем, а у стены, там, где жёлоб выходил из кладки, капало чистым. Набрал в ладонь, подержал во рту, выплюнул, подождал. Ни жжения, ни онемения, ни сладковатого привкуса. Напился.
Мои ремни на фляге держались, вот только трещина ушла дальше и двигалась теперь почти через весь бок. Наполнил и уложил трещиной кверху.
Занялся собой. Размотал бедро. Рана открылась заново и кровила. Длинная, неглубокая, края уже воспалились и разошлись. Промыл. Мазь у меня осталась примерно на треть банки, и я потратил на бедро больше, чем собирался. Перевязал чистой тряпкой из мешка, а грязную сунул в воду отмокать.
Под левой лопаткой на ощупь обнаружилось горячее и вздутое, а кожа была целая. Поделать с этим я ничего не мог. Кисть. Развязал. Пластина отошла, и под ней всё было синим и распухшим до того, что кожа блестела. Пальцы сходились на треть. Сорра говорила, что схватит в течение суток, если я не буду её нагружать, а я за это время упал дважды.
Дал крови пройти, посидел, пока рука наливалась горячим, потом наложил пластину заново и затянул, оставив место под палец.
Теперь еда. В мешке лежало ещё три лепёшки и полоски вяленого мяса на день, если жевать по-честному, и на два, если жевать по-скупому. Я собирался жевать по-скупому, но не сегодня, потому что после двух падений тело требовало своё и требовало громко.
Взял лепёшку и, когда сделал первый укус, услышал шорох. Тонкий, у самой воды, шагах в шести, там, куда свет не доставал. Замер с куском во рту. Шорох повторился, и к нему добавился второй, кто-то мелкий скребёт коготками по камню. Взял горящую щепку и повёл ею в ту сторону. Из темноты на меня блеснуло парой мелких глаз.
Тварь сидела у стены, длинная, худая, с голым хвостом и узкой мордой, и глядела на мою лепёшку с наглостью, которую я узнал бы где угодно. Шмыг. Только жирнее того, что я вытаскивал из нор дома, и пальцы длиннее, растопыренные. Внутри поднялось то, чего я не ждал вовсе. Тепло. Моя первая убитая добыча.
Проглотил кусок и произнёс шёпотом, самому себе:
— Давно же я вас не ел…
Шмыг дёрнул мордой на звук и не ушёл. Здешние люди, похоже, видели редко, а может он был голоден и наблюдал за моей лепёшкой. Проследил за тем, где он стоял. Щель у самого пола нашлась сразу, обмазанная вокруг, а рядом с ней вытоптанная дорожка к воде. Помёт свежий вперемешку со старым.
Гнездо. Достал из мешка ремень и сделал петлю. Кусок лепёшки положил у выхода, отсел, вытянул ремень и замер. Вспомнил, что оставил верёвку у первого места своего ночлега и разозлился. Ничего найду ещё.
Первого шмыга взял на девятой пульсации, а дальше пришлось ждать, потому что после первого они притихли. Сто пульсаций и второй шмыг был пойман. Оставил ловушку с лепёшкой и занялся разделкой первых двух. Третий и четвёртый попались тоже. Хороший улов внизу некогда здания разрушенной части города.
,
Пока я готовился к еде, все мысли были заняты только мясом и тем, какое оно может быть вкусным. На какое-то мгновение даже обрадовался, что упал сюда. Больших тварей я не встречу, людей тоже. Есть время передохнуть и поесть. «Повезло»…
Шкуры сложил отдельно. Мясо насадил на нож и держал над углями. Запах поднялся такой, что у меня свело челюсти, и я поймал себя на том, что глотаю слюну, как тогда, в первый мой раз. Жир, что стёк на камень, собрал в кусок тряпки. Пригодится.
Ел долго и обжигался. Потом сидел, привалившись к стене, и слушал, как в животе тяжелеет, а по телу расходится тепло. Огонь щёлкал, вода капала, где-то в глубине за щелью отзывалось эхом. Впервые за этот экзамен мне было тепло, сухо, сыто и никто не пытался меня убить. Закрыл глаза и просидел так пульсаций двести, ни о чём не думая вовсе.
Потом поднялся, потому что дело было не закончено. Шкуры. Взялся за них, пока они не задубели. Костяную иглу и моток жильной нити я достал из своего мешка, что был со мной из Руин. Выскоблил мездру начисто, потому что если оставить жир, и через день оно завоняет. Промыл и растянул на камнях у огня, не вплотную, чтобы не сжечь.
Из одной шкурки вышел бы мешочек размером с половину кулака и никакого толку. Из четырёх, если сшить внахлёст и вывернуть швом внутрь, получался мех примерно на мою сломанную флягу.
Шил долго и криво. Игла шла плохо, нить путалась, палец проколол дважды, первый шов распорол и переделал заново, потому что его повело. Горловину вывел из скрученного лоскута и стянул жилой в два оборота. Швы промазал изнутри жиром, который вытопился со шмыгов над углями. Вонь была та ещё.
Налил воды и подвесил на выступ. По нижнему шву медленно набухала капля. Подождал ещё немного и больше ничего не вышло. Может, не самое лучшее творение, но зато её нельзя забить о камень, когда упадёшь.
Треснувшую флягу положил на камень, обрезал ножом у плечиков и вытащил верх вместе с пробкой. Примерил к меху, подрезал край и стянул жилой в два оборота. Теперь мой мешок для воды хотя бы закрывался.
Голова после еды работала лучше, и теперь можно было взяться за ещё кое-что. Тряпку Одра достал из Схрона и развернул на колене. Кровь на ней высохла давно и потемнела до бурого. Ткань задубела и ломалась на сгибах. Никакого узора на ней больше не было и в помине: линии, которые я разглядывал у первого костра, догорели вместе с остатками силы в крови.
Прикрыл глаза, и вытащил узор из памяти. Внешняя дуга. Разрыв слева. Две черты внутрь. Узел на пересечении. Хвост вниз.