Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 56

— На дороге мы его потеряли, — сказал Гуреев в раковину. — Не здесь. Ему нужен был человек с трепаном через час после удара, а не через семь.

— Знаю.

— Знаете, — повторил он и повернулся ко мне.

— Пойдёмте покурим, Виктор Ильич. Через десять минут, когда вы доделаете тут своё.

Своего оставалось на четверть часа, вот только сделать его я должен был сам.

Гошу мы обмыли с Нюрой вдвоём и лоскут на голове зашили ровным швом, потому что мать будет глядеть именно туда. Я запретил нести его в ледник: класть парня на лёд — не по-людски. Положили в кладовой у окна, накрыли простынёй, и Нюра, уходя, поправила край, хотя поправлять было нечего.

Шалагин ждал в коридоре, стоя, как простоял всю ночь.

Он всё понял по двери и по моим рукам, а выговорить вопрос себя заставил, потому что мастеру полагается спрашивать первым.

— Ерёмин?

— Ерёмин. В пять сорок. Голова, кровь под костью, мы её выпустили поздно.

Мастер сел на скамью, положил шапку на колени и стал разглядывать её изнутри. Молчал он долго, так что мне это стало понятнее любых слов: он вёз восьмерых, а довёз семерых.

— У него мать в Гари одна. Отца в шестьдесят восьмом деревом убило.

— Езжайте за ней сами, — сказал я. — И скажите ей, что он спал. Это правда, а не утешение.

Я сделал обход прежде, чем идти на крыльцо, потому что иначе не смог бы стоять и разговаривать.

Егор Пантелеев спал на спине, а пульс под пальцем шёл у него полный, ровный: вечером за такой я отдал бы многое. Славка глядел в потолок ясными глазами и спрашивал, скоро ли встанет. Мужик под трубкой опять требовал корову. Тракторист храпел на скамейке, обняв ватник.

Семеро... Из восьми.

Радости от этой цифры во мне не было, зато поднялось другое, тяжёлое и спокойное: полгода назад восьмерых с Гари сюда не повезли бы вовсе. Их положили бы в клубе на полу дожидаться дороги, и дожили бы до света четверо, а может, и трое... Кому это скажешь вслух?

Валя догнала меня уже в сенях, с журналом под мышкой.

— Виктор Ильич, я всё записала. Время... и как вы сказали, слово в слово. — Голос у неё сорвался на середине. — А я на него плёнку испортила. Первую. Мутная вышла, я вторую делала, время потеряла...

— Плёнка была читаемая, Валя. Трещину я на ней увидел. — Тут я взял у неё журнал и подписал, не читая. — Иди спать. С восьми на тебе перевязки, и с этим никто, кроме тебя, не справится.

Дверь на крыльцо примёрзла за ночь, так что открывать её пришлось плечом.

На крыльце было светло, чего я никак не ждал. Сколько же я пробыл там, внутри?..

Ночь я оставил внутри, а тут уже стоял серо-розовый рассвет, снег на дворе лежал сизый, прихваченный коркой, и по нему от конюшни к воротам тянулась строчка следов деда Гриши. Мороз прихватил лужу у крыльца. В ней стояло отражение фронтона со стёршейся датой.

Гуреев сидел на верхней ступеньке в своём пальто нараспашку и держал папиросу в кулаке, по-солдатски.

— Держите, — сказал он и протянул пачку. — Беломор. Я знаю, вы не курите.

Я бросил курить в девяносто восьмом. Лёгкие у меня теперь были чужие, двадцатичетырёхлетние, ни разу не тронутые. А взял всё-таки: разве он папиросу предлагал?..

Первая же затяжка драла горло так, что я закашлялся до слёз, отчего Гуреев впервые за ночь усмехнулся.

— Пантелеева вы взяли верно, — сказал он, глядя во двор. — А на разборе в райздраве вам это ещё припомнят: человека без наружного кровотечения вперёд открытого перелома, и мальчишку с головой, пролежавшего в палате семь часов. Бумага таких тонкостей не различает, коллега. Ей подавай время и подпись.

Спорить я не стал. Он ведь просто проговаривал вслух то, что мне предстоит услышать от людей похуже. И что я им отвечу?..

Он затянулся и стряхнул пепел себе под сапог, в снег.

— Вы мне вот что скажите. У саней, в темноте, вы за минуту решили, кого возьмёте первым и кого положите ждать. И фельдшера ни разу не переспросили. Так решают в третий раз, а не в первый.

— В приёмнике всякое видишь, Аркадий Львович.

— В приёмнике. За полгода. — Гуреев повернул голову и поглядел на меня прямо. — Виктор Ильич, вы рассуждаете как человек, который уже хоронил своих больных. У вас их пока не было.

Ответить мне было нечего.

Тридцать лет городской больницы и все они, кого я не вытянул, стояли у меня за спиной так плотно, что, обернись я, толкнул бы плечом... Сказать ему? Что я похоронил их больше, чем он видел за всю практику, и что имена помню только у первых пяти? Он ведь утверждал это как решённое. Человеку, который всю ночь простоял со мной у стола, я мог бы соврать про реферативный журнал, и он бы это проглотил: так ему и самому спокойнее.

Промолчал я оттого, что горло стянуло от папиросы и от прочего, а никакой хитрости тут не было.

Гуреев подождал ровно столько, чтобы стало ясно: ответа не будет. Потом кивнул своим мыслям и поднялся, отряхивая пальто.

— Ну и не отвечайте.

Шофёр его уже прогревал мотор, так что от выхлопа во дворе стелилось белое.

— Банки из-под крови вернёте с оказией, они у меня по журналу, — сказал Гуреев с последней ступеньки. — Эфир спишу на район. И насчёт той бумаги, что вам прислали осенью... Обещать вам я ничего не стану, вы меня знаете. Попробую.

Уазик развернулся у ворот и пошёл к выгону, оседая на левый бок в разбитой колее.

Я стоял на крыльце, пока он не скрылся, а папироса догорела у меня в пальцах до самого мундштука.

— Пить дайте! — крикнули из окна женской палаты сердитым голосом. — Есть тут кто живой?

Живые были. Семеро.

Глава 25. Июль не наступит

На крыльцо Славка Шалагин выбрался сам, на костылях: порог он взял в три приёма, а после встал и задрал лицо к солнцу, будто грелся впрок. Гипс на нём мужская палата за май расписала химическим карандашом кто во что горазд, температура третью неделю ровная, край повязки над бедром сухой... стало быть, под скорлупой срослось так, как я просил у бога, в которого не верю.

— Виктор Ильич, а к Петрову дню косить смогу?

— Косить будешь в августе. И то стоя, а не внаклонку. — Костыль под ним поехал по сырой доске, так что я подхватил парня под локоть. — Ставь шире. И не жалей его, он казённый.

Во дворе дед Гриша конопатил телегу, выговаривая ей вполголоса, как родне, а за дровяником крутило тополиный пух.

Я услышал газик раньше, чем увидел: мотор шёл на второй по низине, где грейдер расквасило после субботнего дождя. Кого это несёт в среду с утра? Гуреев ездит быстрее, а больше из района к нам просто так не катаются...

Портфель Роза Ивановна отдала шофёру раньше, чем ступила на землю. Ходу до крыльца всего ничего, а посреди двора она отдыхала дважды. Та же одышка, что и в августе... лечит её хоть кто-нибудь?

— Дорога у вас не дорога вовсе, миленький. Меня на ней трижды подкинуло.

— Низину надо отсыпать. Девять вёрст.

Она поглядела на меня поверх очков и промолчала, отчего внутри у меня стало нехорошо и весело разом: с чем же её прислали? Роза Ивановна дурных вестей на крыльце не скажет, она их довезёт до стола.

В кабинете она пристроила локоть на мягкую тряпочку, подложенную под клеёнку: трещина в столе за год так и не заросла.

— Вы сядьте, — сказала она. — Стоя такое слушать неудобно.

Сел я напротив, на табурет для больных, руки положив на колени как школьник. Что тут ещё оставалось? За окном дед Гриша всё стучал молотком по конопатке, размеренно, будто отсчитывал.

Бумаг вышло из портфеля три, сколотых булавкой, папиросных, со слепой копией. Верхнюю Роза Ивановна развернула и повела по строчкам пальцем.

— «...из плана дальнейшего укрупнения лечебной сети исключить Волчебродскую участковую больницу Заозёрского района». Вот. Это первое.

Ничего в мире не переменилось. Слова я слышал по отдельности, а в смысл они не складывались. Отменили? Так ведь не бывает: такие решения доводят до конца, потому что отменить — значит признать, что писали зря...