Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 50

Грузились мы с восьми утра. Завхоз вынес накладную и подал её мне на весу, как подают что-то не совсем приличное: лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Я расписался в ней с наслаждением. За полгода первая бумага, которая мне понравилась...

Колонну штатива несли вчетвером, боком, обмотав тряпьём, потому что голое железо на морозе липнет к рукам. Пульт я тащил сам, прижав к животу. Экран Петрович вёз на коленях, как икону, — сказал, что стекло у него дороже самой трубки, а той хоть ящик достался.

А вопрос, который мучил меня всё воскресенье, решился сам собой: и в опилках, и на коленях. Ящик с трубкой я поставил себе на колени поверх опилок, обхватил обеими руками и просидел так все сорок километров, отчего к вечеру не чувствовал ни ног, ни поясницы.

Зимник шёл ходко. Гусеничник тянул сани ровно, дым от него сносило нам в лицо, а позади, отстав на полверсты, ползла подвода деда Гриши с мелочью: кабели да кассеты. Мелочь эту он караулил свирепо и на каждой остановке перебирал по описи вслух, чего я слушать не мог и уходил вперёд по колее.

— А до тебя тут Соловьёв был, — сообщил он мне на второй остановке. — Тоже чего-то возил. Стулья, что ли... А? Нет, я так, к слову.

Понесло нас у моста через Талицу.

Спуск там короткий, с горбом, и накатан до синевы. Трактор пошёл под уклон, сани нагнали его и вильнули кормой, после чего колонна, привязанная, как я думал, намертво, тронулась по настилу да и приложилась комлем о копыл. Звук вышел негромкий. От него мне сделалось хуже, чем от давешнего хруста: что там погнулось, а что уже треснуло?.. Тихо ломается как раз тонкое.

Разбирали мы завал на льду, при свете фары. Тросик противовеса соскочил с блока, планка под экран согнулась винтом, а нижняя направляющая приняла удар на себя и ушла из плоскости на палец, может, полтора. Петрович водил по ней варежкой и молчал так выразительно, что лучше бы ругался.

— Выправим, — сказал я. — Железо, Пётр Северьянович, тем и хорошо, что гнётся в обе стороны.

— Оно, конечно, в обе... Только я вам вот что скажу, доктор: возить надо было ночью и по одному. Днём люди смотрят, а когда смотрят — торопятся.

И ведь не поспоришь...

У больничного забора нас ждали.

Кто же в феврале упустит такое зрелище? Стояли бабы с ведром, на дровянике торчали мальчишки, а от сельпо шли ещё двое, доедая на ходу. Откуда они все узнали? Нюра развела костёр прямо у крыльца, поставила на него вёдра с водой и командовала оттуда всеми, включая трактор.

И тут выяснилось, что в дверь колонна не проходит.

Не хватало ей вершка, ну от силы двух. Проём-то я мерил? Комнату мерил, а про дверь и не подумал... Мужик от сельпо предложил распилить колонну пополам, а после сварить, — на что Петрович ответил ему длинно, тихо и без единого повторения.

— Косяк вынимайте, — сказала Клавдия Матвеевна с крыльца. Пришла она посмотреть и уходить не собиралась. — Дом старый. Коробку ставили после, я помню, при Соловьёве меняли. Вынете и назад поставите.

Коробку вынули за полчаса, вместе с наличником. Колонна прошла в голый проём с запасом, чего никто уже и не заметил: всё внимание переехало на бак, который волокли по доскам лебёдкой, зацепленной за печной столб, под советы с обеих сторон.

Кузнец в мастерской у Лапина выправил планку на другой день, за пятнадцать минут и без разговоров. Направляющую он греть отказался наотрез: сталь калёная, отпустишь — сядет мягкая, и штатив пойдёт гулять под нагрузкой. Правил он её холодной, на плите, ударами через медную оправку и примеряя к стальному угольнику, пока в щели не пропал свет.

Собирали мы всё в четыре руки, по формуляру. Книжечка эта, в дерматине, с прошитыми уголками, оказалась дороже всего остального железа: в ней было написано и как ставить, и в каком порядке крутить, и какая сеть аппарату нужна. Читал вслух Петрович, потому что мне было не оторваться от гаек, а Валя записывала за нами номера, чтобы не перепутать концы.

К субботе аппарат стоял. Колонна у глухой стены, стол в двух с половиной метрах от неё, пульт за углом, в чулане, откуда я его и не видел вовсе.

Оставалась малость: узнать, живо ли всё это.

Химию я добывал дольше, чем аппарат.

По накладной из ЦРБ нам отпустили плёнку — двадцать листов в чёрных конвертах, из тех, что лежали с позапрошлого года, — и банку гипосульфита, отсыпанную завхозом на глазок. Проявителя не дали вовсе: его в районе разводили сами, из сухой химии, а она шла по своей строке, которой у нас не было и быть не могло. Где же её берут люди?..

Метол с гидрохиноном нашлись у школьного учителя физики, в жестянках из-под монпансье, подписанных химическим карандашом. Он держал фотокружок и торговаться отказался: отдал обе жестянки, а взамен попросил пустить мальчишек посмотреть, как проявляют. Пришлось объяснять, что в тёмной комнате смотреть нечего, — на том он и настоял.

Сульфит выпросили на маслозаводе. Соду и бромистый калий взяли в сельпо, куда за ними ходила Клавдия Матвеевна, потому что мне бы не отпустили. Весы дала она же, аптечные, с разновесами в бархатном гнезде. Кто бы мне их выдал в сентябре?..

За неделю у нас набралось на два бачка проявителя и ведро фиксажа. По здешним меркам я держал в руках золото. Банки убрал в шкаф под ключ, а ключ повесил себе на шею рядом с автоклавным...

Машина из области пришла в четверг, к обеду.

Техник оказался немолодой, в ватнике поверх халата, с деревянным чемоданчиком, — Виталий Павлович, фамилию я разобрал только в акте. Второй приехал в пальто и в шляпе. Областной рентгенолог. Он обошёл комнату по стенке, простучал кирпич костяшкой. Потом заглянул в чулан, где стоял пульт, и вынул из портфеля прибор с круглой головкой на шнуре.

Виталий Павлович тем временем разложился на столе и первым делом снял изгрызенный кабель.

— Мыши, — сказал он с удовлетворением человека, чья догадка подтвердилась. — Я вам привёз конец от такого же. Списали в позапрошлом году в Тимофеевке, я его тогда и прибрал. Наконечник перезаделаю, дело получаса.

Смотреть на его руки было наслаждением. Резину он резал по спирали, длинной юбкой, а жилы разводил веером — не глядя, попутно рассказывая, как в Малом Ските у него в шестьдесят восьмом сгорел выпрямитель. Где таких делают?.. Вот кому бы я отдал Валю в науку на месяц, будь моя воля.

Он проверил масло, долил из бидона, потом посадил трубку в гнездо и затянул хомут.

— Отойдите за угол, доктор. И девушку заберите.

Накал он дал первым. Из-под кожуха потянуло тёплой пылью, стрелка вольтметра поднялась и стала. Потом пошли ступени, и на третьей внутри бака низко загудело, ровно и сыто, как гудит трансформатор, которому дали работу.

— Считайте, живая, — сказал техник в чулан. — Ток идёт. Теперь глядите на экран, только недолго.

Я развернул экран и придержал за раму. Виталий Павлович положил на столик гаечный ключ, тронул педаль — и по мутному, протёртому посередине стеклу поплыло зелёное свечение, а в нём чёрным, отчётливо, до последней грани, лежал ключ.

Стоял я с этой рамой в руках и ничего умного не думал. Как я работал без этого полгода? Слушал ухом да стучал пальцем, угадывая, что там внутри у человека, — а тут просто взяли и показали.

— Насмотрелись? — Педаль он отпустил, свечение сошло. — Через экран, доктор, вы дозу возьмёте и себе, и больному. Ваше дело — снимок. Просветил, посмотрел, забыл.

Они подписали акт в тот же вечер, а замечаний рентгенолог оставил на полторы страницы: дверь обить, фартук просвинцованный завести до лета — а где я его возьму?.. — да журнал вести на каждого больного. Отдельной строкой шло: кассету при снимке не придерживать руками никому и никогда. Заключение своё он обещал отослать в санэпидстанцию наутро, а сколько ждать ответа, сказать не взялся. Неделю? Месяц? Пришла бумага через девять дней. Всё это время я ходил мимо запертой комнаты, как мимо накрытого стола перед гостями.