Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 13
— По вторникам, — повторил он. — А лошадь чья?
— Ваша. Дед Гриша у меня один, и он мне нужен на участке.
Лапин крепко выразился насчёт того, что доктора нынче пошли с понятием, и придвинул чернильницу.
— Ставку дам. И бельё пусть у бани полощет, воды не жалко... И запомни, доктор: ты мне словами говорил, а слова к делу не подошьёшь. Ты бумагу напиши: санитарное состояние, стирка белья по домам недопустима, требую. Тогда я её подошью и сделаю, и с меня ревизия не спросит.
Я написал бумагу тут же, на подоконнике. Слово «требую» вывел с непривычным удовольствием. Про спирт там не было ни строчки, про Нюру тоже: стояло, что больнице нужна прачечная при бане с постоянной работницей. Схитрил? Схитрил.
Наказать её так и не вышло. Ни выговора, ни акта: из правления я вышел так, будто поймал вора и вместо суда выписал ему прибавку. Годится ли так? В своём веке я сказал бы, что никуда... А в этом она мыла больницу за шестьдесят два рубля, стирала задаром, и спирт стоял у неё под рукой открыто.
Клавдия Матвеевна перехватила меня у аптечного шкафа, куда я и шёл сам.
— Мазь серная. Банку.
— Сколько человек.
— Пятеро. Изба одна, кровать одна.
Она отцепила ключ от пояса, выставила две банки вместо одной, а третью, поменьше, дала отдельно...
— Эта Ванюшке. Слабая, детская, покрепче нельзя. — И, запирая: — Мазать не тебе. Мать намажет, ты покажи один раз.
Показывать пришлось Тоньке, потому что мать в тот час возилась у бани. Девчонка встала посреди перевязочной прямо, как солдат. Я водил её ладонью по своей руке, покуда она не повторила сама.
— Пять вечеров. Пропустите один — начнём сначала.
— Не пропустим. — Она поправила сумку. — Дядь доктор, а правда, у Ванюшки под кожей зверь живой?
— Правда. Только мелкий, глазом не разглядишь, и мази он не переносит.
Замок на шкаф ввинчивал Петрович. Явился с амбарным замком и пробоем, наметил шилом и стал ковырять отвёрткой, не глядя на меня.
— Оно, конечно, замок, — сказал он в дерево. — Мы и без замка тридцать лет...
— Тридцать лет вы и шили ниткой из этой склянки, Пётр Северьянович.
Отвёртка у него дрогнула, но шуруп он довернул и замок повесил сам. Ключей вышло два: один себе, другой Вале. Спасёт ли замок? Половину, а остальное спасёт тетрадь, где пишется теперь не только расход, но и кто брал.
Нюру я нашёл у бани, где она вываливала бельё из корзины в бак. Сказал коротко: полставки прачки, тридцать восемь рублей, бумага у председателя, а санитаркой она остаётся тут же, при больнице.
Выслушав, она вытерла руки о фартук и спросила только, с какого числа выходить. Потом сказала в бак:
— Спирта я больше не трону, доктор. Хоть открытым ставьте.
— Он под замком будет. Не от вас — от всех.
К вечеру село знало всё. Про бумагу никто не слыхал, зато знали, что Нюрку берут в баню и сажать её не станут. Дед Гриша донёс это с крыльца, наматывая вожжи: в сельпо о том рассуждали две очереди.
— И говорят: сам, мол, ходил детей глядеть. Соловьёв ни к кому не ходил... А? Нет, я так. Овса я кобыле дал, завтра, значит, в район.
На подоконнике к ночи объявилась банка молока под тряпицей и яйца в кульке. Кто принёс, Валя не разглядела. От Нюры? Вряд ли, у неё самой пятеро ртов.
А бутыль я перед сном достал заново — другую, из-под замка, из запаса Клавдии Матвеевны. Плеснул в мензурку, смочил вату и, зажав корнцангом, поднёс спичку.
Огонь вышел синий, короткий, почти невидимый, и опал сам, как положено. Такое уже ничем не разбавишь.
Держа остывающий корнцанг, я подумал про мешки в тех сенях. Ладно... Никуда они не делись, зато нитка чистая.
Список для Гуреева лежал переписанный набело, и последней строкой стоял бак для белья, двадцативедёрный. Завтра ехать сорок вёрст и выпрашивать железку на восемь рублей у человека, у которого таких больниц, как моя, одиннадцать. Даст ли? Поглядим.
Спать я лёг рано, чего со мной в этом веке ещё не случалось.
Глава 6. Кабинет
Телегу подбросило на переезде так, что список едва не ушёл под колесо. Бумагу я перехватил у самой земли и сунул за пазуху, потому что карман у пиджака разошёлся по шву ещё в среду, а на этих двух листках стояло всё, ради чего меня трясло сорок вёрст с четырёх утра.
— Кобыла рельсу не любит, — сообщил дед Гриша, не оборачиваясь. — Она их с войны не любит, её под Сухим Логом бомбой на переезде накрыло... А? Нет, я так, к слову.
Заозёрск начался с водокачки и с забора, за которым визжала пилорама. Дальше пошли двухэтажные дома со ставнями по низу и вывеска «Промтовары» с очередью под ней. А на углу лежал асфальт. Чёрный, латаный, в трещинах по краю, но асфальт. И подумал я, глядя на него, вовсе не про город. По такому больного довезут живым хоть в апреле, хоть в октябре. А у нас что? Колея до Полежаевки да брод.
Больница стояла на бугре за низкой оградой — три корпуса, кирпич, крашеные рамы, а во дворе под навесом торчала санитарная машина с крестом на боку. Шофёр в кепке протирал ей ветровое стекло от нечего делать, потому что машина была на ходу и никуда сию минуту не ехала.
Гриша ссадил меня у ворот и объявил, что станет ждать у чайной.
Дверь мне придержала нянечка с ведром. В вестибюле шибануло хлоркой, свежей, разведённой сегодня с утра, от которой сразу защипало в носу. Кафель по стене доходил до пояса, белый с синей полосой. Под потолком гудели лампы дневного света. Гардеробщица в окошке выдала мне номерок и велела не топтать мокрое — полы у них тут моют среди дня.
Топтать мокрое я и не собирался. Стоял и смотрел в глубину коридора, где ходили люди в халатах. Их было много. Сколько же народу кормится при одной больнице? У нас в Волчьих Бродах халат надет на четверых, и один из них к обеду обычно спит.
Мимо провезли каталку. Колёса у неё шли ровно. Дверь слева стояла открытой — девчонка в косынке сидела у микроскопа, крутила винт и выкладывала стёкла в штатив рядком, а на подоконнике сохли отмытые пробирки. Микроскоп у неё работал. А мой, с треснувшим объективом, стоял на шкафу и годился разве что бумаги придавливать... Много ли я в него нагляжу?
Дальше по коридору шипело. Из-за двери с надписью «Автоклавная» тянуло горячим. Две сестры вынимали биксы из барабана и писали мелом дату на боку. Пар шёл густой, злой, как ему и положено идти, — стало быть, манометр не врал и прокладка держала. Вот так оно и выглядит, когда железка на восемь рублей стоит на месте...
Я задержался там дольше, чем следовало чужому человеку в чужом коридоре. Завидовать железу — занятие для дураков... А что мне ещё оставалось? Зато теперь я знал, как оно бывает, когда всё исправно.
Над дверью рентгеновского кабинета горела красная лампочка. Значит, работал. А у нас снимок делается так: погрузить человека на телегу и везти сюда четыре часа... А в распутицу? В распутицу никак.
Кабинет главного врача нашёлся на втором этаже, где ковровую дорожку держали медные прутья. В приёмной женщина с высокой причёской стучала на машинке.
— Кораблёв? Волчьи Броды? — Она пробежала список в журнале карандашом, не переставая печатать левой рукой. — Аркадий Львович на операции. Сидите, вызовут.
Лавка у окна оказалась куда удобнее моей приёмной скамьи. Через два места от меня ждала баба лет пятидесяти, в платке, с сумкой на коленях. Дышала она часто и неглубоко, губы держала приоткрытыми, а отёк на кистях был такой, что обручальное кольцо утонуло в пальце до половины. Давно ли она так дышит?
Сердце, подумал я. Сколько лет тянет — три, пять? И ведь вместо «солите поменьше» она услышит от кого-нибудь «попейте, бабушка, боярышника»...
Я отвернулся к окну намеренно, потому что читать чужих больных в чужом доме — самый верный способ влезть куда не просят. Только читалось оно само, без спроса, и куда я это дену?
Дверь операционного блока хлопнула в конце коридора минут через сорок.
Вышел человек в мятой пижаме, с маской, спущенной на грудь, и колпак снял уже на ходу, вытирая им лоб. Крупный, тяжёлый, лет за пятьдесят. Он прошёл мимо, не глядя ни на меня, ни на бабу с сумкой, так что я успел разглядеть его руки: красные до локтя, разъеденные щёткой, с кожей, высушенной и облезшей от восьми мытий на дню. Ногти острижены под край.