Будешь моей, новенькая! (СИ), стр. 69

У локеров я замечаю Вику. Она не здоровается, спокойно вытаскивает книги, разговаривает с подругами, и уходит в кабинет. Для нее меня будто не существует, и это тоже немного странно. Зато остальные учащиеся на меня продолжают с любопытством поглядывать. Они открыто шепчутся, но к шепоткам я уже привыкла. Людям сложно принять, что у Ромы Безрукова такая девушка, как я.

Закрыв локер, я поправляю водолазку, и иду к кабинету литературы. Правда, не успеваю даже дойти до нужного места, как из громкоговорителя звучит мое имя:

— Внимание! Кира Волкова, зайдите в кабинет к директору. Кира Волкова, зайдите к директору!

Фраза звучит так громко, что мне от нее делается неприятно. Словно я воришка, который стащил деньги у богатых детей и вот-вот меня будут наказывать. Остальные, мимо проходящие школьники, тоже окидывают меня именно таким взглядом: полным пренебрежения. В их глазах так и читается — давно пора было с ней разобраться.

Воздух, которым я наполняю грудь, обжигает легкие. Но я расправляю спину и все равно иду. Вряд ли у директора на ковре будет хуже, чем от издевательств Вики. Хотя меня уже завуч обвиняла в воровстве. От этой гимназии ожидать можно чего угодно.

Поднявшись на третий этаж, я прохожу вдоль светлого коридора. Дверь в нужный кабинет приоткрыта, в приемной никого нет. Я топчусь на месте еще несколько секунд, и только после переступаю неуверенно порог. Отмечаю про себя, что здесь нет ничего пугающего. Светлые оттенки, шкаф с разными кубками и медалями, даже пахнет здесь приятно — чем-то свежим.

В кресле меня встречает тучный усатый мужчина — Дмитрий Владимирович Мишанин. Ему не больше пятидесяти. Круглое лицо, обвисшие щеки, на глазах очки. На шее у него строгий темный галстук, на плечах надет пиджак. Он выглядит как настоящий образец делового стиля. Такой весь собранный, сдержанный, серьезный. На фоне его я кажусь мелкой сошкой. Мы раньше не встречались. До этого я общалась только с завучами или учителями.

— Добрый день, — здороваюсь я, прочистив горло. — Кира Волкова, вы... вызывали.

Мишанин с неохотой отрывается от своего огромного плоского экрана компьютера. Его палец больше не кликает по беспроводной белой мышке.

— Прошу, присаживайтесь, Кира, — он любезно показывает мне на стул, соблюдая уважительный тон. Я киваю, отодвигаю стул и сажусь. Волнуюсь так, что потеют ладони и в горле появляется комок, который невозможно сглотнуть. Почему-то мне кажется, что вряд ли бы меня звали похвалить.

— Я не буду долго ходить кругами, Кира, — говорит директор, сложив руки перед собой. — Вчера в школе состоялось собрание спонсоров, это те люди, которые вкладывают в нашу гимназию приличные деньги.

Я снова понимающе киваю, внимательно слушая, к чему он клонит.

— Многие из них высказали недовольство, что среди их детей учится... — он отводит взгляд, словно пытается подбирать слова. — Девочка из столь неблагополучной семьи. Нам сообщили, что твой отец сейчас находится на лечении от алкогольной зависимости. Плюс ты лежала в больнице, и из больницы нам также прислали заключение, что у тебя были телесные травмы.

В груди холодеет, меня, будто опускают в морозильную камеру головой и закрывают дверцу. Хочется выбраться, ударить кулаком, но в реальности я могу лишь сильнее сжимать пальцы, держа руки сцепленными на коленях.

— И… что это значит? — спрашиваю я глухим, каким-то чужим голосом. В конце концов, Вика приложила столько сил, чтобы меня убрать из гимназии. Не могу поверить, что она дошла до директора. Неужели у нее могли быть какие-то рычаги давления на взрослого человека? Это же бред…

Директор тяжело вздыхает, снимает очки и протирает стекла краем галстука. Ощущение такое, что он просто тянет время, чтобы атмосфера стала еще более тяжелой.

— Это меняет все, Кира. Спонсоры — это не просто деньги. Это репутация гимназии. Они вкладывают средства, чтобы их дети учились в чистой, спокойной, престижной среде. А теперь вокруг тебя ходят слухи. Об отце. О больнице. О… некоторых происшествиях. Родители уже звонят. Некоторые даже угрожают забрать детей, если мы не примем меры.

— Про больницу и… отца, откуда это вообще известно? Вернее, я… я не понимаю, как столько подробностей о моей жизни попало в стены школы?

— Не могу знать, — он отвечает уклончиво. Хотя мне кажется, точно знает, просто не считает нужным посвящать меня в подробности. — Мне об этом сообщили вчера на собрании. Откуда родители узнали? Возможно, кто-то из ваших друзей проболтался. Слухи — явление необратимое и очень мощное.

— Слухи? — повторяю я, вены под кожей так натягиваются и горят, словно в них налили раскаленный свинец. Я тут же начинаю искать способ защиты. Это место — единственная моя возможность попасть в хороший вуз. — Постойте… А грант? Как же грант? При поступлении никто не говорил, что моя семья должна быть идеальной. Никто не спрашивал, пьет ли мой отец или нет. Мне сказали, что самое главное продолжать получать высокие отметки, участвовать в олимпиадах и быть примерной девочкой. Я не нарушила ни одного обещания, выполняя четко ровно то, что мне обозначили.

Дмитрий Владимирович возвращает очки на нос и смотрит на меня поверх них. Взгляд его делается почти жалостливым. Но мне противна его жалость. Этот человек ставит деньги превыше обещаний.

— Грант, Кира, — произносит он медленно. — Существует благодаря тем же спонсорам. А спонсоры у нас это родители детей, которые здесь учатся. Говоря простым языком, ты можешь учиться, потому что тебе это позволяют твои одноклассники.

Неприятные слова идут в ход. Я снова чувствую себя какой-то ущербной, будто стою с вытянутой рукой и прошу милостыню.

— Гимназия «Горизонт» — это бренд. А бренд не может позволить себе ассоциации с… неблагополучием. С возможными проверками органов опеки у своих учеников.

Я выпрямляю спину, резко поднявшись. Есть ли смысл продолжать этот разговор? Даст ли он что-то? Только ощущение, что меня опускают лицом в грязь и требуют ее есть. Потому что кошелек моей семьи не стал спонсором этого прекрасного здания.

— То есть вы меня выгоняете? Из-за того, что мой отец лечится? — повышаю я голос, что мне в целом несвойственно. Однако ничего не могу поделать с эмоциями, они буквально кипят во мне, взрываются как маленькие динамиты.

Директор машет рукой, улыбнувшись. Улыбка у него на минутку безумно лживая. Мне хочется взять платок и стереть ее с его лица.

— Мы не выгоняем. Мы… предлагаем тебе завершить обучение в более подходящем месте. Переводные документы будут готовы уже послезавтра. Мы даже поможем с поиском другой школы. Но здесь… здесь ты больше не можешь оставаться. Это решение администрации. И спонсоров школы.

Я молчу, не зная, что и сказать. Они не дают мне ни шанса. Выставляют за ворота. Прощаются. Перечеркивают мою последнюю надежду на светлое будущее. К глазам подступают слезы, но я сдерживаюсь. Не здесь. Плакать при столь равнодушном человеке бесполезно. Так что я молча киваю, и развернувшись на ватных ногах выхожу из кабинета.

Глава 60

Я останавливаюсь в коридоре в полном раздрае с тревогой, которая парализует мышцы, и врезаюсь в Таю. На ее юбке как обычно крутится мягкая игрушка-брелок, на ногах под черные толстые колготки она надела берцы. И несмотря на то, что мы обе с ней в одинаковой форменной одежде, выглядим совершенно разными.

— Если ты думаешь, что я подслушивала, — она поднимает руки вверх, будто пытается оправдаться. — Клянусь, это не так. Просто дверь не закрыли, и вы громко говорили...

— Все в порядке, Тая... — шепчу я, проходя мимо нее. О моем отчислении все равно рано или поздно узнают, так какой толк скрывать это. Я им не нужна. Я — позор этой гимназии. Честно сказать, мне всегда казалось, что более богатые и состоятельные люди мыслят шире, на перспективу. На деле же они еще хуже простых смертных.

Я переступаю шаг за шагом, пошатываясь. Кажется, эта новость слишком меня поражает. Глаза застилает пленкой, но я моргаю. Держусь из последних сил. Мне нельзя сломаться. Я делаю частые вдохи. Зажимаю пальцем мочку уха, чтобы немного перевести спектр эмоций с душевной на физическую боль. Вроде помогает, но это неточно.