Будешь моей, новенькая! (СИ), стр. 39

Отталкиваюсь от черного спорткара, на котором езжу крайне редко, и медленно подхожу к Вике. Она мнется, то и дело, поглядывая на водителя. Боится, полагаю, что он проболтается ее матери. Больше всего на свете Ланская не хочет расстраивать свою дорогую родительницу. Она слишком послушный ребенок, в отличие от меня.

Водитель, словно смекнув, что нам нужно пару минут, усаживается в салон иномарки, и теперь мы, наконец-то, можем поговорить. Хотя… вот уже как два года тем у нас общих нет.

— Я думала, ты на соревнованиях, — начинает она без приветствий. Закусывает губу, заносит ногу за ногу, покачиваясь из стороны в сторону. Юбка открывает ее худые колени, которые покрываются мурашками от прохлады.

— Был, — отвечаю сухо.

— И сразу ко мне? — воспринимает явно на свой счет она.

— Долго ты еще планируешь травить девчонок в школе? — перехожу сразу к делу. Я задолбался быть хорошим мальчиком, который пытается понять загоны влюбленной дурочки. Пытается закрывать глаза на жесть, что она устраивает ради своей прихоти. Не нужно быть гением, чтобы узнать, почему мои мимолетные интрижки в стенах школы заканчивались провалом. Приходилось искать кого-то “на стороне”, чтобы избежать травли. У Вики своеобразное чувство собственности.

— О чем ты? — хлопает она глазами, сделав шаг ко мне. Ее тонкие пальцы обхватывают бегунок моей куртки и тянут его вверх в заботливом жесте. — Заболеешь же. Холодно.

Смотрю на нее и не понимаю, когда так сильно сломал эту девушку.

— Не трогай Киру, — говорю без угроз, хотя голос полон стали. Вообще-то изначально Волкова мне просто приглянулась. Я не думал особо с ней мутить, на одну ночь, может на две и разбежались бы, но… потом мне захотелось чуть большего. И я поцеловал ее. Сработал спусковой механизм, и мне впервые за два года стало не все равно на девушку. Когда за ней гнался тот пьяный мужик, когда она, дрожа, сидела в моей тачке, я подумал, что поиграть с ней не получится. Что если я хочу ее всю, то это только на серьезных щах. А я ненавидел слово “серьезное” и не хотел впускать его в свою жизнь. Однако чем больше смотрел на Киру, тем сильнее меня крыло до непонятного одержимого желания. Она как медаль, которую я привык забирать на соревнованиях. Не знаю, спортивный интерес это или меня просто занесло на повороте. Знаю только, что если Вика продолжит в таком же духе, Кира пострадает. А я не готов ни к чьим страданиям. Хватит… Волкова и так живет не самую сладкую жизнь.

— Киру? — Вика усмехается, перекатываясь с носков на пятки. — Тебя интересует очередная кукла?

— А кто меня должен интересовать? — бормочу я, открыто раздражаясь этому диалогу. Он у нас не складывается, притом достаточно давно. Наверное, еще со времен ужасной трагедии, которая оставила сильный отпечаток на наших семьях. Но ничего поделать нельзя, с этой реальностью нужно как-то жить дальше. И если я жил, то Вика лишь создавала видимость, хоть и упорно себе в этом отказывалась признаться.

Шагнув ближе к ней, я кладу руку на талию девчонке и одним рывком дергаю на себя. Ее ладони впечатываются в мою грудь, и Ланская исходит мелкой дрожью, явно не от холода. Она не дергается и даже не возмущается, несмотря на то, что нас может увидеть ее водитель.

Наклонившись, чеканю слова ей на ухо.

— Я устал от всего этого, Вик, — проговариваю отчетливо и тихо. — Ты свой выбор сделала, позволь мне пользоваться моим.

— Ты даже не пытался…

— Не заставляй меня становиться твоим врагом, — перехожу на угрозу, потому что у всего есть предел. И чаша моего терпения давно переполнена.

— Ты даже не пытался, Ром, — повторяет она, продолжая оставаться в моих объятиях до тех пор, пока я сам не отталкиваю. Для меня в этом жесте нет ничего: искры или боли. Пустота. Однако у Ланской иначе, это читается во взгляде, в том, как она делает рваный вдох и тут же подбирается, чтобы в очередной раз спрятать себя настоящую.

— Я пытался так много, что сломал себе ноги и руки.

— Прекрати эту тупую философию! — даже голос повышает, но меня не цепляют ее слова. Только в очередной раз дают понять, что каждому для лечения ран требуется разное количество времени.

— Ты пошла в эту гимназию, потому что ее основал твой отец, — то, что я делаю — неправильно. Это как взять нож и воткнуть его в больную руку. Но кто-то должен быть палачом в нашей истории, пусть буду я.

— Что ты…

— Твой отец еще пять лет назад передал акции моей матери, не желая больше заниматься учебной деятельностью.

— Я и без тебя это знаю!

— Если ты не успокоишься, я поставлю, матери условие, при котором тебя… — делаю паузу, только чтобы понять, что у каждого действия должна быть плата. Травить людей — низко. В конце концов, когда я забежал в бассейн и увидел, что Кира тонет, все внутри меня окончательно переменилось. Если бы… с этой девушкой что-то случилось, я бы не простил себя.

— Рома…

— Я заставлю ее, тебя отчислить.

Между нами повисает пауза. Тяжелая. Такая, при которой хочется сбежать или включить громкую музыку. Потому что находиться в этой давящей атмосфере до невыносимого сложно. Сложно смотреть, как глаза Вики расширяются, как она размыкает губы и пытается сказать хоть слово, но у нее не выходит.

— Это не угроза, не думай. Я выгоню тебя оттуда, хочешь ты того или нет. Ты меня знаешь, — наклоняюсь ближе и добавляю уже на ухо ей. — Если кто-то трогает дорогих мне людей, я трогаю их. Больше я не закрою глаза на твои выходки.

Наконец-то она оживает: толкает меня в грудь, отшатывается сама, содрогаясь в дрожи. Губы Вики дрожат, в глазах неверие. Она меня такого не знает, что ж… до момента в бассейне, я и сам не думал, что смогу быть по отношению к Ланской таким. Но все меняется. Меняюсь и я.

— Я… ты же знаешь, что я обещала папе закончить эту школу! Ты… не посмеешь, — с ее лица, словно выточенного из фарфора, слетает маска, а с глаз скатываются слезы, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Когда-то это зрелище могло бы меня хотя бы кольнуть. Сейчас — ничего. Как будто передо мной стоит чужая девчонка, которую я давно знал лишь по старым фотографиям.

— Посмею, — говорю равнодушно. — Я долго пытался понять тебя, принять твое горе. Долго искал оправдания тому, что ты творишь. Но… у всего есть предел. Тебе уже не пятнадцать, Вик. А если бы Кира утонула?

— Она меня травит тоже! — пищит Ланская, защитная техника пошла в ход. Браво! Ну просто супер молодец, остается только похлопать и кинуть букет цветов к ногам. — Тебя не было в школе, и ты не видел те ужасные фотографии!

— Я, по-твоему, совсем олень?

— Надо мной только слепой не смеялся! А ты… ты на ее сторону встаешь? Справедливый Рома Безруков, да?

— По тебе кино плачет, Ланская, — вздыхаю устало, потирая переносицу.

— Что? Ты не веришь мне? Спроси, у кого хочешь! Все говорят, что она сука и…

Договорить ей я не даю, в груди вспыхивает вспышка, как от раската молнии. Она такая ярка и отрезвляющая, что сопротивляться ей практически бесполезно. И именно она дает толчок моему терпению, вернее отбирать его окончательно. Так что недолго думая, я обхватываю пальцами девичий подбородок и крепко сжимаю щеки, заставляя замолчать. Глаза Вики расширяются от неожиданности и боли, но я не ослабляю хватку.

— Я прекрасно знаю, что она не такая и ничего тебе не делала. Так что оставь концерт для других зрителей, я в их число не вхожу. И в целом: завязывай уже, противно…

Отпускаю ее подбородок резким толчком, так, что Вика качается назад. Она взирает на меня красными глазами, с таким видом, будто до сих пор не может поверить, что это говорю именно я. Тот самый парень, что так настойчиво обивал порог ее дома, просил не отталкивать, и обещал, что вместе мы справимся с горем, которое произошло.

— Ты… ты, правда, теперь такой…

— Угу, — киваю, засунув руки в карманы куртки. — Предатель, тварь, сволочь — можешь выбрать любое слово, которое, в твоем понимании, меня идеально опишет. Главное, отстань от Киры. Еще одна выходка, дьяволом клянусь, я тебя в преисподнюю отправлю!