Будешь моей, новенькая! (СИ), стр. 25

— Не обращай внимание, — посоветовала Ланская, заметив это. Я вспомнила слова отца, и едва сдержалась, чтобы не огрызнуться. Не буду я не обращать внимания, потому что мне неприятно. Идиотский совет. Мне он не нужен.

После большой перемены на моей парте мелом написали “окраине место на окраине”. В классе никого не было, и я не смогла даже кому-то предъявить. Зато мне предъявила классная: оставила после уроков убирать класс.

— Не хорошо портить школьное имущество, — буркнула она.

— Я не портила, это одноклассники.

— Да, да, — отмахнулась от меня как от мухи, словно уже заранее знала, что против меня в школе затевается травля. И вмешиваться в нее, ей вдруг расхотелось.

Ну а что делать? Пришлось остаться и протирать парты. У меня так-то и выбора особо нет. Сбежать из этой школы, поджав хвост, вариант, но… толку от него? Я потеряю возможность поступить в институт. В моей старой школе дают плохое образование, с ним я даже претендовать на высокие баллы не могу. Так что я в реальном тупике.

А в четверг случилось кое-что максимально ужасное. После физкультуры учитель меня задержал, спрашивал про мои нормативы, и предлагал поучаствовать в соревнованиях по бегу. Я ничего не стала ему обещать, и молча выслушала монотонную речь. Когда он договорил, наших уже не было, и я пришла в пустую раздевалку. Вспотела на уроке, а мне еще на работу, так что без задней мысли я заглянула в душевую кабинку.

Внутри оказалось пусто. Только капли воды медленно падали с лейки в одной из кабинок. Я быстро разделась, повесила форму и бельё на крючок в раздевалке и потом вошла в душевую, она в отдельном закутке находилась. Встала под тёплые струи. Горячая вода немного расслабила мышцы, смыла пот и усталость. Я закрыла глаза на несколько секунд, просто наслаждаясь теплом. Выдохнула. Привела себя в чувства. Отдохнула.

Не стала задерживаться долго — минуты три-четыре, не больше. Выключила воду, вытерлась полотенцем, тут в специальном ящике лежали одноразовые в упаковке. Обмоталась им же и вернулась в раздевалку.

А там… Там меня ждал огромный, прямо невероятных размеров прикол. Хотя мне смешно так-то не было, только от злости челюсть сжалась. На крючке, где я оставила вещи, ничего не наблюдалось.

Ни формы, ни блузки, ни юбки, ни белья. Даже старые кроссовки и носки исчезли. Только мой рюкзак сиротливо стоял в углу, но и в него кто-то явно лазил — молния была расстёгнута, а вещи внутри лежали в беспорядке.

Я замерла, сжимая полотенце на груди.

— Что за… — прошептала, оглядываясь по сторонам.

И ничего…

Глава 19

Я стараюсь не нервничать, хотя какой там? Вот и что мне, прикажите, делать в такой ситуации? Уроды! Сволочи! Да я их! Еще и отец просил терпеть этот треш? Да как такое стерпишь? Сердец у них нет, и точка! Вместо них в груди винтики и шурупы, потому что у нормальных людей в мозгу не повернулось бы совершить такую подлость.

По щекам скатываются слезы. Неосознанные и глупые. Я так устала бороться с этим адом, что впору просто бросить школу. Подумаешь, никогда не получу вышку, велика беда. Ну что, мало людей работают где-то на рабочих специальностях? В конце концов, я отлично мою полы и, наверное, смогу готовить кофе. Баристы зарабатывают сносно. Точно… Я… так активно утешаю себя, что не замечаю, как улыбаюсь дрожащими губами.

Выдохни, Кира. Это важное правило в войне. Буря снаружи не должна быть бурей внутри. Только я имею право выбирать погоду в своей душе. И никто. Ясно? Приваливаюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. Даю себе передышку. А сама мыслями уношусь в прошлое. В те дни, когда мама была жива.

Однажды меня в школе обидели, я тогда вернулась домой вся зареванная и злая. Отказывалась есть и ничего не хотела никому говорить. Мама поняла — у меня что-то не так. Она вообще была очень понимающей. Тогда она сварила мой любимый сырный суп, я от него никогда не отказывалась, и принесла тарелку с ароматным блюдом в мою комнату. Поставила на край стола и сказала:

— Знаешь, почему сырный суп так вкусно пахнет?

Я шмыгнула носом, не поднимая глаз:

— Потому что ты его варишь…

В ответ она улыбнулась:

— Не только. Потому что сыр — он ведь сначала твёрдый, а когда его нагреваешь, он становится мягким, тягучим, обволакивает всё вокруг и делает блюдо сытным, особенным и тёплым.

Я тогда была маленькой и мало понимала, хотя мама явно старалась донести до моего детского мозга эту глубокую суть.

— И что? — буркнула я.

Тогда мама взяла ложку, помешала суп, наблюдая, как кружатся в бульоне овощи.

— А то, что иногда нужно немного тепла, чтобы стало легче. И тепло могут дать только люди, которые рядом с тобой. Сыр ведь тоже без чужой помощи не растает.

— Это всего лишь сыр, мам! И он, когда нагревается, ломается.

— Нет, милая, он не ломается от тепла. Он меняет свой вкус, свойства, но сути не теряет. Так и с людьми. Невозможно всегда оставаться твердым и сильным. Иногда нужно позволить кому-то обнять тебя, помочь, дать чуточку своего тепла. Ты от этого не станешь другой, не станешь слабой. Просто… дышать будет легче. Понимаешь?

Я покачала головой, а мама поцеловала меня в висок. Теперь-то я понимаю, к чему она клонила. И теперь-то я точно не откажусь ни от ее совета, ни уж тем более от супа, который я сто лет не ела.

Губы еще больше дрожат, и я почти даю волю новой порции слез, как вдруг дверь в раздевалку с шумом распахивается. В маленькое помещение силой вталкивают какую-то девчонку, я не сразу понимаю, кто ее вталкивает, и что вообще происходит. Быстро протираю щеки руками, дабы скрыть следы. И замечаю, что у этой девушки в руках пакет, в котором… точно — мои вещи!

— Эй! — вскрикиваю я, резко дернув у нее из рук свое. — Ты… ты зачем забрала мои вещи? — спрашиваю, прожигая взглядом блондинку с двумя косами. Я ее не знаю, а она меня — непонятно. Вижу только, что девчонка с ноги на ногу переминается, и на лице открытым текстом читается страх. Кажется, она дрожит…

— Давай, расскажи нам, на кой хрен ты тыришь чужие шмотки из раздевалки? — раздается мужской, хрипловатый, низкий голос. И только теперь я замечаю, что в проеме стоит парень, нет, не просто парень. Это… Тимур Сотников. Тот самый, который недавно драку учинил на спортивной площадке. Тот самый, которого многие побаиваются, и мне тоже советовали держаться от него подальше. И он… лучший друг Ромы.

— Я не… я не специально, — лепечет девчонка.

— Да ну? Не специально шмотки в пакет заныкала? Мы что, по-твоему, редкостные олени? Эй, — он дергает ее за локоть, резко повернув к себе. И тоже смотрит так, словно убить может на месте. Мне даже жаль ее делается. — Рога у меня на башке видишь? Нет? Тогда кончай врать. Ненавижу вранье.

Девчонка бледнеет, открывает рот, как рыбка и тут же закрывает его, не решаясь ответить. Словно знает — правду выдавать нельзя. Прямо шпионские фильмы. Если она сейчас закусит губу и грохнется в обморок, я вообще не удивлюсь. В этой школе уже нечему, откровенно говоря, удивляться.

Однако подобного не происходит.

— Пусти! — пищит блондинка, и каким-то чудом вырывается из хватки Сотникова. Затем дергается, и пятки ее сверкают по направлению из раздевалки. От разбойницы, что украла, судя по всему, мое, теперь не остается и следа, если не считать приторный запах от ее парфюма, которым пропитался воздух.

Тимур поворачивает голову, и я могу разглядеть его лучше. Он высокий, под метр восемьдесят, наверное, широкоплечий, в идеально сидящей школьной форме, которая на нём выглядит совсем не так, как на остальных парнях. Пиджак расстёгнут, под ним — белая рубашка, но верхние пуговицы тоже расстёгнуты, галстук ослаблен и слегка сдвинут набок, будто ему плевать на все эти правила. Его темные короткие волосы слега растрёпанные, словно он только что провёл по ним рукой. Они падают на лоб небрежными прядями, делая лицо ещё более резким. Ярко-голубые глаза с тяжелым взглядом, четко очерченные скулы, в левом ухе — маленький чёрный кафф в форме молнии. Его образ словно соткан для слухов, которые ходят за этим парнем по пятам. Плохой. Хулиган. Отбитый. Псих. Можно подбирать много слов, и каждое из них, ляжет рядом вполне удобно с внешностью Тимура.