Следователь по особо важным… телам 2 (СИ), стр. 54

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

Двенадцать лет? Замуж? Да уж, у нас такое не принято…

— И это не всё, — продолжила она, и голос её стал ровнее, будто она перечисляла то, что давно перестало быть болью и стало просто фактом. — Женщины у нас не возможно работать. Не могут выходить из деревни без разрешения мужчины. Не могут учиться, если мужчины против. — она повела рукой в воздухе, будто отгоняя что-то. — А я всегда хотела узнать что-то новое. И когда у нас недалеко открытца миссионерская школа, папа разрешал мне туда ходить, но толька до определённого момента. Дальше начал говорить: «Тебе нельзя. Девочке не нужно такое». Но я всё равно ходила туда.

Я слушал её и краем глаза поглядывал на дорогу.

Машина шла ровно, стрелка температуры замерла на одном месте и больше не поднималась — и на том спасибо. Вечерний город проплывал мимо: дома, витрины, редкие машины.

И в этой обыденности её слова звучали особенно резко. Как контраст. Как что-то, что не вписывается в мой мир. Или просто я об этом никогда не задумывался. Привык, что если человек хочет учиться — он идёт и учится. Если хочет работать — работает. Если не хочет замуж — не выходит. А у неё всё было иначе. Каждый шаг — как преодоление. Каждое желание — как борьба.

Молодец, — подумал я, и мысль эта была простой, без зависти, без снисхождения. — Если у них там всё настолько строго, а она всё равно пошла за знаниями — это много о чём говорит о том, какая она.

Само собой, я не сказал этого вслух. Не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как это будет звучать. «Молодец» — слишком просто и, наверное, слишком мелко для того, что она сделала.

Поэтому я просто сказал:

— Да уж. — я переключил передачу — машина шла спокойно, дорога была почти пустой, — и добавил, чуть помедлив: — А у вас там есть работа какая-нибудь? Ну, где можно работать и ну заработать на что-то.

Наоми поправила волосы, и в её глазах мелькнула та самая задумчивость, которая появлялась, когда она подбирала слова.

— Ну, работа есть, да, — сказала она. — Но не так, как у вас.

— Это как? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.

Она помолчала пару секунд, собираясь с мыслями, и начала:

— У нас очень ценится скот. Коровка, козка. Мы их разводим, и у нас их очень много. Можем продавать потом это. — она чуть повела рукой в воздухе, будто перебирая варианты. — Ещё делаем украшения, как я уже говорить. Из глины, из масла и пасты, из кожи. Их тоже можно продавать. На рынке. И также… — она чуть улыбнулась и продолжила: — … фоткаться с туристами. Станцевать для них. Спеть. Всё за деньги. А потом на эти деньги купить еда. Или что-то ещё.

Я слушал и понимал, что в её словах было что-то такое, от чего я невольно улыбался. И дело было не только в её акценте, который меня веселил, но также и в том, что мне было интересно её слушать.

Надо же, видимо, они вообще не развиты, раз это их основной источник заработка, — подумал я. — Это прям как в средние века.

Вслух я ничего не сказал. Просто слушал. А она продолжила говорить, и голос её стал чуть мягче, будто она вспоминала что-то своё:

— Но вообще… — она чуть помедлила, — в основном мы занимаемся детьми. Готовим. Доим коров. Убираем. А остальное… — она повела плечом, — … остальное обычно мужчины делают.

Я понимающе кивнул и решил, что это действительно совсем другая жизнь. Не похожая на нашу. И, может быть, именно поэтому мне и было так интересно её слушать.

Наоми в этот момент чуть приоткрыла окно — видимо, стало душно или просто захотелось свежего воздуха. В машину ворвался лёгкий вечерний ветер, и её волосы, выбившиеся из пучка, чуть шевельнулись.

— А почему… ваша сестра не последовала вашему примеру?

— Оу, она вообще не такая, — сказала она, и в голосе послышалась та самая лёгкая, почти незаметная усмешка, с которой говорят о близких, когда их любят, но не понимают. — Как у вас говорят… — она чуть запнулась, — … ей там всё хорошо. Она никогда не хотела уходить. Никогда не хотела учиться. Ей нравилось… — она повела рукой в воздухе, — … всё это. Наша жизнь и наши традиции. — она чуть задумалась, будто что-то вспоминая, а потом вдруг повысила голос и заявила, энергично жестикулируя рукой: — Кстати! Она же у меня недавно вышла замуж. Представляете?

Услышав последнее, я тихонько усмехнулся, не до конца понимая, что в этом такого особенного.

— Ничего себе, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал так, будто для меня это тоже нечто удивительное. Хотя это было не так. — Поздравляю.

— Ага, — кивнула она, и в голосе прозвучала та самая гордость, которая бывает у старших сестёр, когда младшие наконец устраивают свою жизнь. — Попка нашёл для неё хорошего мужчину. Из соседнего племени. И из богатой семьи. — она сделала короткую паузу, и я заметил, как в её глазах мелькнула искра — не зависть, не сожаление, а что-то другое. — И они отдали за неё тридцать коров и десять коз. Вау, да?

Я глянул на неё с неприкрытым удивлением, и в голове тут же пронеслось: «Чего, блять? Её купили за коров и коз? Это как? Она серьёзно или шутит?»

С одной стороны — это был чужой мир, чужие традиции, и я не имел права судить. С другой — я просто не мог уложить это в голове, но вслух я ничего не сказал.

Вернув взгляд к дороге, я спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без осуждения:

— А это… хорошо же, да?

Она тут же встрепенулась, будто ждала этого вопроса, и словно хотела объяснить, что это не дикость, а наоборот — честь.

— Есс-есс, да! — сказала она, и в голосе прозвучала та самая гордость, которая уже начинала меня удивлять. — Это вообще хорошо! Обычно за невесту дают там… — она чуть помедлила, подбирая слова, — … десять коров. А если уже взрослая — то вообще могут дать три-четыре коровы. А тут вот сколько много! — она повела рукой, будто показывая невидимый скот. — Тридцать коров и десять коз!

Я слушал её и чувствовал, как внутри борются два чувства: удивление и что-то похожее на неловкость. Я не знал, что сказать. Не потому, что не было слов, а потому, что всё, что я мог бы сказать, звучало бы либо фальшиво, либо осуждающе. А осуждать не хотелось, ведь она рассказывала о своей семье. О своей сестре. И для неё это было важно.

Наоми тем временем села прямо и начала что-то искать в карманах своих штанов.

— Она вообще красавица, — заговорила она, и в голосе прозвучала та самая нежность, которая бывает только у старших сестёр. — Я и не удивлена, что за неё отец попросил столько. Хотите покажу её?

Я тихо посмеялся и ответил, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринужденно:

— Ну давайте.

Наоми улыбнулась — и в этой улыбке было что-то такое, от чего мне вдруг стало тепло на душе. Затем она достала телефон и начала листать галерею, ища фотографию.

Через пару секунд она протянула мне телефон, где на экране была молодая девушка, стоящая на фоне сухой земли и неба. Волосы темные и заплетены в тугие косы. На бёдрах — короткая юбка из кожи, украшенная ракушками. На руках красовались какие-то металлические браслеты.

Она стояла прямо, спокойно, и улыбалась, но больше всего меня удивило, что её торс был совершенно обнажён. Я видел её грудь — большую, упругую, с тёмными сосками, точно такими же, как и у Наоми.

Ого… видимо, для них такой вид — это норма, — решил я, и, отведя взгляд от груди на фото, заметил, что Наоми мягко улыбалась и ждала моей реакции.

Блин, надо бы как-то прокомментировать увиденное, — подумал я и, чтобы не акцентировать внимание на том, что смотрел в основном на голые сисюли её сестры, — хотя, чёрт возьми, еще как смотрел, и даже почувствовал, как член вновь начал наливаться кровью, ответил:

— Да, ваша сестра очень красивая. И, кстати… она похожа на вас.

Наоми радостно заулыбалась и тут же бросила: «Оу-у, спасибо вам». Затем она повернула телефон к себе, сделала несколько свайпов влево и, снова показав мне экран, произнесла: «А вот тут она уже на свадьбе со своим мужчиной».