Последний выключает свет, стр. 56

Впрочем, Виктор тоже, как никогда, продолжать тему не стал, тем более Руслан ничего и не ответил. Все так же улыбаясь, он держал на руках Юлю, которая рассказывала ему о своих маленьких детских трудностях.

— Прости. Из-за меня оно все, — Лена подошла чуть ближе, чтобы не слышали родители. — Я очень волновалась. Мы хотели передачу тебе отправить, но у нас не взяли. Все так плохо вышло. Я писала. Ты не получил?

— Не-а. Там редко письма доходили, — Руслан смотрел в глаза девушки, где уже катились слезинки. — Все хорошо.

— Тебя не били? — Лена страшно боялась задать этот вопрос и все же не удержалась.

— Не били, — Руслан улыбнулся. — Да почти курорт.

— Все смеешься, — не удержавшись, Лена смахнула слезу.

— Адзин на курорте, другая не пайми де, тольки работать некаму, — Лиза заметила настроение дочки и потому злилась.

— Ты почему сегодня дома? Завтра же должны выпустить, — Лена не обратила внимания на слова мамы и вдруг поняла, что самый важный вопрос остался. Голос чуть дрогнул, но она подавила желание поплакать и снова, словно невзначай, коснулась полотенцем лица, стирая предательски катящиеся слезы.

— Честно? Не знаю. Говорят, так делают, — Руслан не знал, стоит ли говорить, но добавил. — Получается, что сутки у меня еще есть, и могут в любой момент забрать, чтобы их досидеть.

— Панятна. Мы теперича будем то туды, то сюды, — Виктор бросил, словно ничего другого и не ожидал.

— Садись. Я покормлю, — Лена опомнилась. Ты же голодный. Сейчас, — она бросилась к печи. — Картошка теплая еще.

Лена бросилась к печи, обернулась, Руслан все так же стоял у двери, улыбаясь и не отпуская с рук Юлю. Торопливо схватила его за руку и усадила за стол. Копившееся столько дней чувство вины заставляло суетиться, и она даже обожгла руку, но не почувствовала боли.

Вопросов осталось слишком много, но Лена, подперев рукой подбородок, молча сидела рядом, наблюдая за Русланом. Лиза громыхала кастрюлями, толком не понимала, как реагировать на гостя. Виктор ушел в другую комнату, ничего не сказав и словно потеряв интерес к происходящему. Только сейчас вдруг появилось жжение, которое становилось все сильнее, и Лена обратила внимание на уже лопнувший волдырь.

— Надо бы смазать чем, — Руслан проследил за взглядом девушки и покачал головой, пытаясь вспомнить, что нужно делать в таких случаях. Впрочем, единственное, что пришло на ум, советовать не стоило. В арсенале были только народные методы.

— Пройдет. Это проще, чем там сидеть.

— Не знаю. Я там ни разу не обжегся.

Переглянулись. Лена улыбнулась, наконец осознав, что самое страшное позади. Руслан вздохнул, теперь уже от сытости и легкого желания спать.

— Сейчас чайник поставлю. Будешь с вареньем? У нас и булочки есть. — Лена снова вскочила.

— Чай только. Наелся. Спасибо, очень вкусно.

— После этих двух недель, наверное, все вкусно? — Лена никогда не считала себя хорошей хозяйкой, хотя, говорили, что готовит она неплохо. Вот только сегодня все было стандартно, и проявить себя она не могла, хотя в глубине души понимала, что хотела бы.

— Нормально. Я тебе скажу, там от голода никто не умирает.

— А мы почитаем? — Юля уже томилась рядышком с книжкой.

— Бабушка спать уже ложится. Поздно сегодня, — Руслан слышал из-за двери недовольное кряхтение Лизы и понимал, что пора уходить. — Завтра приду. И знаешь, я чай у Моисеича попью. Он ждет. Я обещал зайти.

Лена накинула телогрейку, висевшую у двери, и вышла следом, проводить до калитки. Они остановились под березой, у лавочки. Когда-то, еще в школе, Лену провожали местные кавалеры, и почему-то вдруг показалось, что она все та же девочка, и такой же вечер, и такие же звезды в темном высоком небе. И та же тишина, и тот же запах, и даже те же переживания. Точнее, нет. Тогда и переживаний не было. Ей никто не нравился, и было, смешно от наивных и глупых ухаживаний. Она видела себя не здесь, никогда не собиралась оставаться в деревне, и потому без колебаний и сожалений отшивала всех, кто старательно набивался в провожатые. Тогда она была модной, красивой, а главное, молодой. А сейчас… Халат, пусть и чистенький, но застиранный, повседневный. Галоши, которые всегда у двери, наскоро выбежать на улицу. Подняла воротник, уклоняясь от ветра, и, представив себя, уставшую, погрязшую в домашних делах, без косметики и маникюра, нелепую в этой огромной фуфайке, опустила глаза.

— Ты как добрался-то? Небось, деньги забрали. Позвонил бы. Придумали бы что-то.

— Не поверишь, но деньги вернули.

— Завтра же зайдешь?

— Конечно. На работу приду, — Руслан рассмеялся. — Мне эту турпоездку в кредит оформили. За питание и проживание должен остался.

— У меня есть деньги. Завтра все оплатим. Может, выберешься на почту? Сразу и решим.

— Сам разберусь. Не проблема.

— У тебя все не проблема. Нужно сразу решить, чтобы не висело, — Лена подняла глаза и встретила смеющийся взгляд Руслана. — Тяжело было?

— Нет. Мне нет, — Руслан поправился. — Ребятам доставалось, конечно. Но мне везло. И, знаешь, там хорошие парни сидели. С такими я бы больше нигде не познакомился. Ну, в обычной жизни. — Руслан поправился. — Замерзнешь. — Он чуть плотнее стянул полы телогрейки Лены, но оба понимали, что не хватало какого-то случайного касания, чего-то неуловимого, даже не намека, а маленькой искры. Момента, когда выключится рассудок, когда уйти будет страшнее, чем не попытаться задержать руку в своей руке. — Я приду завтра. И сказку почитаю Юле, и все будет хорошо.

— Думаешь, будет?

— Будет.

Руслан шел по темной улице, наслаждаясь запахами дыма печей, облетевшей листвы, всего того, что осталось в памяти из далекого детства. Вдруг показалось, что свобода очень-очень близко. Даже там, на сутках, он был свободнее, чем в то время, когда работал в горисполкоме. Свободнее лишь потому, что от него ничего не ждут, он ничего не должен, некуда спешить, и его самого тоже нигде не ждут. И даже охранники, злые, обреченные, серые в своей рутинной работе напоминали осужденных. У них тоже инструкции, почти тот же режим и, самое смешное, те же перспективы. Кто знает, может, и они так же мечтают сбежать из этой тюрьмы, и пьют по вечерам, и ненавидят работу, но у и них так же нет выбора. Их больше нигде не ждут, и они никуда не уйдут. Там в камере он вдруг подумал, что серая, беспросветная жизнь между пробуждением и отбоем продлится вечно. И это было страшно, но вместе с тем вдруг показалось, что так проще жить. За тебя думают, все решено. И стало страшно еще раз от мысли, что эта жизнь может стать нормой.

— И что дальше? Я снова здесь, и нужно что-то думать. Что думать? Что делать? — Руслан сидел за столом с Гурвицем и делился наболевшим. — Ждать пенсию и врать, что это именно та жизнь, о которой мечтал. Врать. Ничего не остается. Мы всегда врем: соседям, что классно провели отпуск, коллегам, что у нас все хорошо, себе врем, убеждая, что живем правильно, и нельзя иначе. И когда тебе на пенсию, оно, как награда. Мало того, что смог дожить, так еще теперь и мечта сбылась: можно ничего не делать и получать деньги. Это как от звонка до звонка, и горд. А в чем гордость? Отпахал на дядю? Ты был счастлив? Врут. Почти все врут. И Те, кто счастливы — они молчат. А эти, убедительно-приторные, только и умеют, что типа вот так я и мечтал всю жизнь ездить на запорожце, и это лучшая машина. Мечтал о даче, где нихрена не растет и о пиве по вечерам.

— Так всегда жили. Просто раньше все одинаковые были. Зарплаты одинаковые, костюмы, машин не было, квартиру не купить. Вроде и хуже, а понятнее. Сейчас соблазнов больше, мир изменился, возможностей больше. Не все могут принять, перестроиться. Наверное, сейчас сложнее, — Гурвиц вздохнул. — Видишь роскошь, видишь блеск, рестораны, красивая жизнь. Только никто не сказал, как это достается. Правды нет.

— А в чем сила, брат? — Руслан ответил фразой известного фильма. — А правды-то и нет.