Темный Лорд Устал. Книга X (СИ), стр. 37
Потом — Воронов. Хозяин Эдема как-то сумел обратить атаку против нападавших, и это требовало тщательного анализа. Возможно, придётся искать другие пути. Возможно, придётся договариваться. Долгорукий не любил отступать, но умел признавать поражения, когда альтернативой было полное уничтожение.
Он сделал ещё один глоток коньяка и почувствовал, как напряжение в плечах начинает отпускать.
Завтра он начнёт разгребать этот бардак, а сегодня — несколько часов отдыха. Он слишком стар, чтобы не спать ночами, как в молодости.
Крик разорвал тишину дома.
Бокал выпал из пальцев Долгорукого и разлетелся о паркет, разбрызгивая коньяк по начищенному дереву. Но князь уже не слышал звона стекла, потому что всё его существо сжалось в один оголённый нерв, реагирующий на этот звук.
Елизавета.
Его дочь кричала так, как кричат только от невыносимого ужаса. Так, как кричала Мария в ту ночь, когда врачи сказали им диагноз.
Долгорукий сорвался с места и побежал.
Больные колени и одышка после каждой лестницы. Всё это перестало существовать в тот момент, когда он услышал голос дочери. Он нёсся по тёмным коридорам Волчьего Лога с невиданной для своего возраста скоростью, расшвыривая мебель, врезаясь в стены на поворотах, и в голове билась только одна мысль.
Мишенька.
Что-то случилось с Мишенькой!
Долгорукий ворвался в детскую и на мгновение застыл на пороге, не в силах осмыслить то, что видел.
Мишенька лежал на полу, выпав из кровати, и его маленькое тело билось в судорогах, выгибаясь под невозможными углами. Деревянная сабля валялась рядом, отброшенная конвульсией. Елизавета стояла на коленях над сыном, пытаясь удержать его, прижать к себе, и её крики перешли в рваные, захлёбывающиеся рыдания.
— Папа! Папа, помоги, я не знаю что делать, он просто начал… он просто…
Долгорукий пересёк комнату в три шага и упал на колени рядом с внуком. Его руки действовали автоматически, по памяти тела, вбитой десятилетиями военной службы. Проверить дыхание, зафиксировать голову и не дать прикусить язык.
Мишенька хрипел, и изо рта у него шла пена, розоватая от крови.
— Держи его, — Долгорукий отстранил дочь и рванул ворот детской пижамы, пуговицы полетели по полу.
И замер.
Под бледной кожей внука распространялась чёрная паутина вен. Тёмные линии расползались от груди к шее, к плечам, к животу, вздуваясь и опадая в такт какому-то чудовищному ритму. Они двигались, словно живые, словно под кожей мальчика ползало что-то инородное, что-то, чему не было места в человеческом теле.
Симптомы «Некроза», о которых он читал в донесениях час назад.
— Нет, — Долгорукий услышал собственный голос как будто со стороны. — Нет, это невозможно! Мы в ста километрах…
Елизавета закашлялась.
Долгорукий поднял глаза на дочь, и мир вокруг него начал рушиться.
На шее Елизаветы, прямо под линией челюсти, проступала тонкая чёрная паутинка. Ещё слабая, едва заметная, но уже расползающаяся по коже.
— Папа, — она смотрела на него с ужасом и непониманием, — папа, что происходит? Почему мне так холодно?
Долгорукий стоял на коленях посреди детской комнаты, между корчащимся внуком и заражённой дочерью, и его разум отказывался принимать очевидное. Три периметра охраны, магические барьеры, артезианская скважина, и автономные системы. К тому же, сто километров от эпицентра!
Но тут же понял…
Вирус не передавался по воздуху. Консорциум закачал свою отраву в магические каналы под Столицей, но каналы не заканчивались границами города. Они тянулись сквозь всю Империю, как кровеносная система, питая землю энергией и яд пошёл по ним, просачиваясь в почву, поднимаясь из глубины, отравляя всё живое.
Волчий Лог стоял на пересечении двух древних лей-линий. Именно поэтому предки Долгоруких построили здесь родовое гнездо — чтобы черпать силу из самой земли.
Теперь эта земля была отравлена.
Никакие барьеры не могли защитить от яда, который поднимался снизу. Фильтры не могли очистить воздух, пропитанный магической заразой. Стены не могли остановить чуму, которая уже была внутри.
Долгорукий смотрел на чёрные вены под кожей его внука, и понимал, что сам впустил эту смерть в свой дом.
Охрана ворвалась в детскую через минуту, за ней — личный медик Долгоруких, старый Фёдор Игнатьевич, который лечил ещё отца князя.
— Господи Боже, — выдохнул медик, увидев Мишеньку на полу. — Господи Боже, это же…
— Делай что-нибудь! — Долгорукий схватил его за грудки и притянул к себе. — Ты целитель, ты пятьдесят лет лечил эту семью, делай хоть что-нибудь!
Фёдор Игнатьевич упал на колени рядом с мальчиком. Его руки засветились мягким золотистым светом исцеляющей магии, и он прижал ладони к груди Мишеньки, вливая в него всю силу, какую мог собрать.
Чёрные вены под кожей ребёнка вспыхнули.
Мишенька закричал так, как не должен кричать ни один ребёнок, и его тело выгнулось дугой от невыносимой боли. Паутина на его груди начала расползаться быстрее, чернота хлынула по венам к лицу, к рукам, к ногам.
— Стой! — Долгорукий оттолкнул медика. — Стой, ты делаешь хуже!
Фёдор Игнатьевич отшатнулся, глядя на свои руки с выражением абсолютного ужаса.
— Магия… магия питает эту дрянь. Она использует целительную энергию как топливо!
— Тогда без магии, — Долгорукий повернулся к охране. — Вызывайте вертолёт. Везите сюда лучших врачей из Столицы. Обычных, без магии. Живо!
— Ваше Сиятельство, — начальник охраны замялся, — в Столице карантин, никто не…
— Мне плевать на карантин! — Долгорукий ударил кулаком по полу, и паркет треснул под его пальцами. — Мне плевать на всё! Найдите кого-нибудь, кто может помочь моему внуку!
Охранники бросились выполнять приказ, но князь уже знал, что это бесполезно. Он читал донесения и знал, что «Некроз» не лечится ничем — ни магией, ни медициной. Люди корчились в агонии часами, днями, и единственным возможным исходом были либо нескончаемые муки, либо смерть.
Елизавета снова закашлялась, и на её губах появилась кровь.
— Папа, — она смотрела на него глазами, полными слёз, — папа, мне страшно. Что с нами происходит?
Долгорукий подполз к ней и обнял, притягивая к себе вместе с Мишенькой. Мальчик всё ещё бился в судорогах, его крики перешли в тихие, булькающие стоны, и князь чувствовал, как маленькое тело дрожит в его руках.
Он, железный диктатор, удержавший распадающуюся Империю голыми руками, перед которым трепетали генералы и склонялись кланы.
Сейчас он сидел на полу детской комнаты, прижимая к себе умирающих дочь и внука, и был абсолютно, жалко, бессилен.
Все его легионы, заговоры и власть не стоили ничего. Он не мог спасти мальчика от яда, который сам же впустил в страну. Не мог защитить собственную дочь от чумы, которую сам же одобрил.
Он хотел сохранить их, уберечь от войны и распада. Продал душу Консорциуму, потому что верил, что только так сможет спасти свою семью.
И своими руками обрёк их на ад.
Мария смотрела на него с портрета на стене. Его Мария, которая просила беречь детей и внуков. Которая верила, что он справится, всегда найдёт выход и никогда не подведёт.
— Прости, — прошептал Долгорукий, глядя в её нарисованные глаза. — Прости меня.
Мишенька затих в его руках, и на секунду князь подумал, что всё кончено. Но потом мальчик снова застонал, а чёрные вены продолжили свой медленный, неумолимый танец под его кожей.
Агония продолжалась.
Долгорукий прижал внука крепче и поднял лицо к потолку. Из его горла вырвался звук, который он не издавал никогда в жизни. И это был даже не крик, а…
…Вой.
Старый волк выл от горя, которое разрывало его изнутри. От боли, которую не могла унять никакая магия и понимания, что он сам уничтожил всё, что любил.
Охранники застыли в дверях, не смея войти. Фёдор Игнатьевич отвернулся, не в силах смотреть. Елизавета плакала, уткнувшись отцу в плечо, и её слёзы мешались с кровью, которая текла у неё изо рта.