Темный Лорд Устал. Книга X (СИ), стр. 33

— Короны больше нет. Империи, которой ты присягал, тоже нет. Оставь этот пафос Долгорукому, он любит такие спектакли.

Пётр Васильевич стоял посреди заваленного бумагами кабинета и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Всё, что он знал о мире, всё, во что верил, рушилось прямо сейчас, и на обломках вырастало что-то совершенно новое и непонятное.

— Н-но почему вы здесь, Ваше Величество? — вопрос вырвался сам собой, глупый и беспомощный. — Князь Долгорукий узурпировал Столицу, он объявил себя Регентом… Н-но вы же законный император, вы должны были…

Александр усмехнулся, и эта усмешка была холодной и взрослой, совсем не похожей на мягкую улыбку с официальных портретов.

— Должен был что? Сидеть в Столице и изображать власть, пока Долгорукий дёргает за ниточки? Подписывать указы, которые никто не выполняет? Принимать парады армии, которая разбежалась по углам?

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на Мышкина тем взглядом, каким смотрят на человека, который задаёт очевидные вопросы.

— Долгорукий охраняет мавзолей, Пётр Васильевич. Столица сгнила изнутри задолго до того, как он объявил себя Регентом. Кланы грызлись за власть, чиновники воровали, армия разваливалась, а я сидел на троне и делал вид, что управляю этим бардаком. Знаешь, что я понял за последний год? Что трон — это самое бессильное место во всей Империи. Все кланяются, клянутся в верности, но никто не делает того, что ты приказываешь.

Мышкин молчал, не зная, что ответить.

— Я уехал не потому, что испугался, — продолжил Александр, и в его голосе появилась странная нотка, похожая на гордость. — Я уехал, потому что здесь, в Эдеме, бьётся настоящее сердце новой страны. Здесь не клянутся в верности, а работают. Не воруют, потому что некуда и незачем. Здесь строят то, что будет стоять, когда от Столицы останутся только руины и воспоминания.

Он подался вперёд и посмотрел Мышкину прямо в глаза.

— Так что мы не сепаратисты, губернатор. Мы — спасательная шлюпка. И если ты приехал сюда за спасением, а не за красивыми словами, то садись и говори по делу. У меня два состава с углём на подходе, и мне нужно решить, куда их разгружать.

Мышкин сел на стул, сдвинув в сторону стопку чертежей, и почувствовал, как рубашка прилипает к спине под пиджаком.

Он смотрел на бывшего императора и пытался уложить в голове то, что видел и слышал. Ведь перед ним сидел не пленник Воронова и даже не марионетка, которую держат для легитимизации мятежа. Он сейчас смотрел на фанатика, который добровольно отказался от трона и власти ради чего-то, во что верил так сильно, что это горело в его усталых глазах ярче любой короны.

Мышкин сглотнул и решил говорить прямо, без церемоний, которые здесь явно не ценились.

— Мой регион в огне, — сказал он, и собственный голос показался ему хриплым и чужим. — Из Столицы не приходит ни копейки. Полиция разбегается, лучшие специалисты бегут к вам, соседние губернаторы сколачивают банды и скоро начнут делить то, что осталось. У меня два миллиона человек, которых я не могу защитить.

Александр слушал молча, не перебивая

— Я хочу интеграции, — Мышкин выдохнул эти слова, как приговор самому себе. — Заречье готово войти в состав Эдема в обмен на защиту и ресурсы. Мы готовы… — он запнулся, подбирая формулировку, — принять ваши законы и условия. Любые условия.

Тишина повисла в кабинете. Мышкин слышал только гул вентиляции и приглушённые голоса из коридора.

Александр тяжело вздохнул, как человек, которому предстоит объяснять что-то очевидное, и повернулся к небольшому сейфу у стены. Набрал код, открыл дверцу и достал оттуда не папку с договором, как ожидал Мышкин, а небольшую деревянную шкатулку размером с ладонь.

Он поставил её на стол и подтолкнул к губернатору.

— Открой.

Мышкин осторожно поднял крышку и замер, глядя на то, что лежало внутри.

На бархатной подложке покоилось семечко размером с фасолину. Оно светилось мягким золотистым светом, словно внутри него билось крошечное сердце. Свечение было тёплым, живым, и от него по пальцам Мышкина разливалось странное ощущение, словно он прикасается к чему-то очень древнему и очень могущественному.

— Никаких договоров не будет, — сказал Александр. Его голос звучал торжественно. — Бумажки ничего не значат, когда рушится мир. Это же узел Корневой сети Лорда Воронова.

Мышкин оторвал взгляд от семени и посмотрел на бывшего императора, не понимая.

— Посадишь его в центре своей столицы, — продолжил Александр. — Прямо в землю, на главной площади, у всех на виду. Если семя приживётся, вы под нашей защитой. Корни Эдема прорастут под твоим городом, и любой, кто попытается вас тронуть, будет иметь дело с Лордом Вороновым.

Он помолчал, давая губернатору время, чтобы осознать услышанное.

— Но с этого момента вы принадлежите Эдему и его Лорду. Это не вассальная клятва, Пётр Васильевич. Ты отдаёшь свой регион корням, и корни либо принимают его, либо нет.

Мышкин смотрел на семя и чувствовал, как по спине бегут мурашки.

— А если не посажу?

Александр пожал плечами.

— Тогда скатертью дорога. Вернёшься домой и будешь справляться сам. Но семя приживается там, где его хотят. Где люди готовы принять новый порядок. Если твой регион такой, каким ты его описал, проблем не будет.

Мышкин закрыл шкатулку и сжал её в руках, чувствуя сквозь дерево слабое тепло.

Он приехал сюда за бумажкой с подписями и печатями, которую можно было бы показать своим людям как доказательство защиты, а вместо этого получил семечко и предложение, которое звучало как вступление в секту.

Но выбора у него не было. Он это понимал ещё тогда, когда садился в машину в Холмске.

— Я согласен, — сказал Мышкин и поднялся со стула, прижимая шкатулку к груди.

Обратная дорога показалась Мышкину бесконечной.

Он сидел на заднем сиденье, прижимая к груди шкатулку с семенем, и смотрел на проносящиеся за окном пейзажи, не видя их. Всё, во что он верил последние сорок лет, всё, на чём строил карьеру и жизнь, рассыпалось в прах за один короткий разговор в заваленном бумагами кабинете.

Он думал, что едет к мятежникам. К военной хунте, которая захватила кусок Империи и теперь пытается откусить ещё.

Вместо этого он приехал в секту, которая строила утопию.

Мышкин сжал шкатулку крепче и почувствовал сквозь дерево слабое тепло. Семечко билось в такт какому-то далёкому сердцу, и это ощущение было одновременно пугающим и странно успокаивающим.

Кортеж въехал в Холмск, когда солнце уже клонилось к закату.

Центральная площадь города встретила их рёвом толпы. Несколько сотен человек собрались у здания администрации, размахивая самодельными плакатами и скандируя что-то невнятное. Полиция еле держала оцепление, и было видно, что ещё немного — и ситуация выйдет из-под контроля. Люди требовали еды, зарплат, объяснений. Требовали того, чего Мышкин не мог им дать.

До сегодняшнего дня не мог.

Он вышел из машины. Толпа на секунду притихла, узнав губернатора. Охрана попыталась оттеснить его к зданию, но Мышкин отмахнулся от них и пошёл прямо к людям, прижимая шкатулку к груди.

— Граждане Заречья, — его голос звучал хрипло, и кто-то из помощников сунул ему мегафон. — Граждане Заречья, я только что вернулся из Эдема.

Ропот прокатился по толпе. Кто-то выкрикнул что-то про предательство, но большинство просто ждало, затаив дыхание.

— Старая Империя мертва, — сказал Мышкин, и эти слова дались ему легче, чем он ожидал. — Столица нас бросила. Долгорукий нас бросил. Мы можем ждать помощи, которая не придёт, или можем взять судьбу в свои руки.

Он открыл шкатулку и поднял её над головой, чтобы все видели сияющее золотым светом семя.

— Это наш билет в новый мир. Эдем принимает нас под свою защиту, как часть чего-то большего, чем всё, что мы знали раньше.

Толпа молчала, заворожённая мягким золотистым сиянием.

Мышкин сошёл с крыльца и направился к клумбе в центре площади. Кто-то из помощников попытался его остановить, но он отмахнулся от всех и, оглядевшись по сторонам, увидел садовую лопату у ограды.