Моряк (ЛП), стр. 73

— Нет, не знаешь.

— Знаю, — серьёзно отвечает он.

— Хорошо, скажи, зачем я здесь.

— Хочешь посмотреть, как я тверкаю, — отвечает он, поворачивается спиной и изо всех сил трясёт ягодицами.

— Спасибо, достаточно, — говорит она, пытаясь улыбнуться.

Он снова поворачивается, чешет живот и морщит лоб.

— Ты думаешь, после смерти человека всё исчезает? Ничего не остаётся — ни души, ни энергии, ничего?

— А ты?

— Вопрос поставлен неправильно, — отвечает он. — Уникальны не боги, ангелы, демоны — или как там вы предпочитаете называть нас, составляющих большинство, нас, которые живы не больше, чем вирусы… Уникальны вы, с вашими глупыми и мелочными черепами… Это вы, маленькая привилегированная группа, сидите в клетке, а остальные подходят к стеклу и смотрят… с любопытством и завистью.

— Не знаю, верю ли тебе, — тихо говорит она.

— Нет. Зато я верю в тебя, Андреа, — говорит он и прижимает указательный палец к стеклу.

Не думая, она встаёт и касается стекла кончиком пальца напротив его пальца. Он смотрит ей в глаза. Андреа медленно ведёт пальцем вверх, он следует за ним и растёт вместе с движением, успевая стать двух с половиной метров ростом, прежде чем она снова отступает.

Её тошнит. Спина мокрая от пота. Ноги дрожат. Когда она поднимает взгляд, Белиал снова маленький.

— Пожалуйста, — говорит он голосом, похожим на голос Максимуса.

— Почему ты так сказал?

Пульс так частит, что ей трудно дышать ровно.

— Пожалуйста, — снова говорит он голосом, напоминающим Максимуса.

— Хватит. Это не ты, — отвечает она нетвёрдо.

— Нет, — говорит Белиал. — Это всего лишь отражение… Но твой младший брат здесь и ждёт тебя.

— Покажи.

— Сначала ты.

— О чём ты?

— Заключим договор. Когда я покину это место, мне понадобится дворецкий… Нам намного легче передвигаться в вашем мире, если есть живые слуги.

— Что делает дворецкий?

— Чистит мне ботинки, набирает ванну, подаёт послеобеденный напиток… Нет, шучу… Всё очень просто: вы покупаете билеты на поезд, арендуете машины, оставляете за собой ДНК и так далее… Добавляете человеческое там, где оно требуется.

— Как долго?

— Недели три, может. Зависит….

— От чего?

— Сколько продлится поездка.

— Куда вы собираетесь?

— Домой, конечно, — улыбается он.

— Где это?

— Увидишь.

— Здесь, на Земле?

— Конечно. Мы не пришельцы.

— А когда ты попадёшь домой, я смогу вернуться к обычной жизни — с душой, семьёй и…

— Да, — весело перебивает он. — Да…

— И ты утверждаешь, что действительно сможешь помочь мне поговорить с братом?

— Конечно… Я встречаю мёртвых сколько захочу, — отвечает мальчик.

— Но если это неправда, договор не действует.

— Значит, договорились?

— Нет, — отвечает она, крепко стискивая челюсти.

Тем летом, когда Андрее исполнилось одиннадцать, её младшему брату Максимусу было девять. На школьных каникулах они на несколько недель поселились у бабушки с дедушкой в доме на побережье чуть севернее Фалькенберга, до того как в конце июля у родителей начался отпуск.

Тем утром Андреа накричала на Максимуса за то, что он взял её зарядку. Поэтому, когда они собирались ехать на велосипедах к пляжу, её телефон был разряжен.

Она остановилась у киоска и в отместку купила мороженое только себе, ела перед ним с нарочитым удовольствием.

Он крикнул, что она уродливая и глупая, и уехал. Андреа поехала следом, держа мороженое в одной руке.

Когда она добралась до пляжа, его велосипед лежал на песке.

После этого у Андреа словно провал в памяти.

Она не доверяет воспоминаниям — у них слишком много ускользающих граней.

Звонок велосипеда звякнул, когда её велосипед упал на дюну.

Она остановилась, выбросила тающее мороженое в урну среди гудящих ос и попыталась вытереть руку о прибрежную траву.

Максимус лежал в воде лицом вниз.

Небо было по-летнему синим.

К липкой ладони приставал песок.

На берегу лежали мёртвые медузы.

Далеко в море поднимались высокие пенящиеся волны и катились к берегу.

А может, небо было белым и низким.

У песочного замка лежало брошенное пластиковое ведёрко.

Может быть, она успела на пляж, видела, как он бросил велосипед и побежал к воде.

Разве она не стояла на мокром песке и не видела волну, которая накатила сзади, сбила брата, он упал вперёд и ударился лбом о камень, а обратное течение потащило его в море?

Как добычу.

Он же смеялся — разве нет?

Разве они не играли в «последний в воде — сосиска в посыпке», соревнуясь, кто окунётся первым?

Единственное, что Андреа рассказывала кому-либо: она нашла младшего брата безжизненным в воде и вытащила на берег. Телефон был разряжен. Она кричала и делала непрямой массаж сердца, но никто не пришёл, и сердце не забилось снова.

Финниан Фэннон, шестьдесят шесть лет, вырос в Ирландии, младший из семерых сыновей. Сорок лет служит священником на Гаити. Ещё при жизни приобрёл репутацию человека, ведущего образцовую жизнь, и рассчитывает после смерти быть объявленным «досточтимым» — это первый шаг процесса канонизации.

Финниан постоянно повторяет себе, что он «слуга Божий», и всякий раз заставлял себя благодарить Бога за испытание, когда Рим не прислушивался к его убеждению: даже демоны способны обратиться и получить прощение.

Иуда Искариот стоит к нему спиной, опираясь левой рукой о стену, а Лилит сидит в дальнем конце комнаты и кормит грудью маленького Белиала.

Финниан шепчет молитву, пока крупный мужчина по ту сторону стекла медленно поворачивается к нему.

— Áve María, grátia pléna, Dóminus técum. Benedícta tu in…

Финниан пришёл встретиться с демоном лицом к лицу, простить и спасти от ада.

Иуда — пожилой мужчина с белыми волосами, загорелым морщинистым лицом, в изношенных льняных брюках цвета земли, рубашке чуть светлее и простых сандалиях со шнуровкой. Опустив лицо, он тяжело входит в ближайший к стеклу круг света и останавливается.

В протезе руки отца Фэннона спрятаны контейнер с цианидом натрия, способным проделать отверстие в твёрдом иридиевом покрытии стены, и контейнер с царской водкой — единственной кислотной смесью, растворяющей золото.

Самое слабое место клетки — по краям окна, где стекло крепится к массивной стене.

План — выпустить Иуду.

Отец Фэннон знает: Иуда настолько сильно накачан наркотиками, что едва ходит, а после освобождения всё равно останется внутри высоковольтного барьера.

Когда они окажутся лицом к лицу, Финниан примет искреннюю просьбу Иуды о прощении, причастит его и спасёт душу.

Уставший старик неподвижно стоит перед Финнианом. Кажется, от стыда и вины Иуда не способен поднять глаза.

— Иуда, я думал о тебе, — говорит Финниан по-арамейски.

— На моих плечах ненависть человечества, — слабо отвечает мужчина.

— Я думаю, тебя подобрали с земли и ты несёшь столько же вины, сколько один из гвоздей, пробивших руки Иисуса… Ты был необходимой частью великого замысла Бога. Без тебя не существовало бы прощения.

Старик раскрывает ворот рубашки и показывает старый шрам вокруг шеи от верёвки, которая затянулась, когда он повесился, не выдержав тяжести роли, избранной для него Богом, хотя мог получить прощение и оправдание.

— Я любил Иисуса, — говорит Иуда и смотрит на Финниана глазами, полными слёз.

Кхолоса Мбане нервно чешет предплечье, когда крупный мужчина, которого церковь называет Иудой Искариотом, садится на пол перед стеклом и спокойно ей улыбается.

— Маленькая милая Кхолоса… Такая умница — лишь бы папа гордился.

— Я… я среди тех, кто позаботился, чтобы ты никогда не вышел на свободу, — отвечает она, надеясь, что дрожь не слышна.

— Лучшая ученица в классе, активистка баптистской общины, — продолжает он. — Инженер, стипендиат, специализированная программа в Стэнфорде… а между ног всё равно жжёт.