Моряк (ЛП), стр. 16

Соланж поворачивается и смотрит блестящими глазами. Лицо страшно бледное, губы белые.

— Ты должна рассказать, что произошло, — говорит Ребекка.

— А что сказала Тууликки? — хрипло спрашивает Соланж.

— Сейчас я не могу этого рассказывать, потому что…

— Она врёт, — перебивает Соланж.

— Почему ты говоришь…

— Я её ненавижу!

— Почему ты так на неё злишься? — с натянутым спокойствием спрашивает Ребекка.

— Перестань защищать Туллан! Что происходит?

— Я не защищаю…

— Но ты ей веришь!

— Я тебя спрашиваю…

— Вы все ненормальные. Я не могу здесь оставаться, — говорит она и пытается выбраться из кровати.

Стойка капельницы падает, через компресс над катетером на тыльной стороне ладони проступает кровь.

Соланж, тяжело дыша, снова откидывается на подушку, а Ребекка нажимает красную кнопку вызова.

— Соланж, послушай меня. То, что произошло, очень, очень серьёзно, — с лёгким нажимом говорит она. — И если ты уверена, что Тууликки врёт… тем важнее рассказать, что случилось на самом деле.

— Тууликки говорит, что она меня порезала? Это, чёрт возьми, неправда. Я сама. Я… заблокировала дверь, порезала себя и… да какая разница, мне всё равно.

— Зачем ты хотела причинить себе вред? — спрашивает Ребекка.

— Я хотела умереть.

В палату входит медсестра, кивает на короткое объяснение Ребекки и поднимает стойку с пола. Снимает компресс с руки Соланж, проверяет иглу, промывает место и накладывает новую повязку.

— Что делала Тууликки после того, как ты порезалась? — спрашивает Ребекка, едва медсестра выходит.

— Пыталась меня спасти, — коротко улыбается Соланж. — Хотела вызвать скорую, но я ей не дала.

— Когда я уйду, к тебе придёт психолог, — говорит Ребекка. — Поговори с ней. Расскажи, что чувствуешь, о чём думаешь… Она здесь только для того, чтобы помочь.

— Хорошо.

Ребекка идёт к двери, но останавливается и оборачивается к девушке в кровати.

— Что значит «Клоун и зеркало»?

— Что? Ничего, — бормочет Соланж и закрывает дрожащие веки.

Ребекка Рёр подъезжает к большому мрачному зданию следственного изолятора Буроса, паркуется на улице и остаётся сидеть в полицейской машине, положив руки на руль.

Ей не раз приходилось видеть, как двое перекладывают преступление друг на друга. Оба обычно утверждают, что присутствовали на месте, но не участвовали ни в ограблении, ни в избиении. Такие дела много раз заканчивались тем, что прокурор отказывался от обвинения, если техническим доказательствам нельзя было полностью доверять.

Но теперь, думает Ребекка Рёр, всё наоборот. Теперь двое признаются.

Признаются и полностью снимают вину с другого.

Она звонит одному из криминалистов и узнаёт, что на строительном ноже нет отпечатков пальцев.

Ни одного.

Живот Ребекки сводит от мысли, что она, возможно, никогда не узнает, что произошло в комнате Соланж.

Она выходит из машины и тёплым Вальпургиевым вечером идёт к входу для посетителей.

Тууликки Люсандер сидит на одном из стульев, зажав ладони между бёдрами и глядя в пластиковый пол.

— Я отвезу тебя домой, — говорит Ребекка. — Моя коллега поговорила с твоей мамой о том, что случилось.

Тууликки что-то бормочет, но встаёт и идёт с ней к машине. Садится рядом, смотрит в боковое окно и односложно отвечает на вопросы, пока Ребекка выезжает с парковочного места на Сандгердсгатан с веерным узором мостовой.

— Как тебе в Стокгольме? — спустя некоторое время спрашивает Ребекка.

— Нормально, — тихо отвечает Тууликки.

— Учишься или работаешь?

— Работаю.

— Где?

— В магазине одежды.

— Мне так нравились те уродливые рождественские открытки, которые ты мне присылала, — говорит Ребекка и смотрит на девушку. — Помнишь?

Тууликки едва заметно пожимает плечами.

— Почему ты захотела взять на себя вину за то, что случилось у Соланж?

— Потому что я её резала, — тихо отвечает она.

— Но она говорит, что всё было не так.

— Какая разница, — вздыхает девушка.

— Расскажешь чуть больше про «Клоуна и зеркало»? — спрашивает Ребекка.

— Не хочу.

— Ты сказала, что «Клоун и зеркало» заканчиваются смертью. Что это значит?

— Ничего.

Ребекка останавливается перед обветшалым белым домом с чёрной черепичной крышей. В окне гостиной горит тёплый свет.

— Послушай, завтра к вам придёт социальный работник — не Дагмар, кто-то другой… Считай это возможностью. Поговори с ней. Она действительно хочет помочь… и выслушает тебя, если у тебя есть проблемы.

— У меня их нет, — отвечает Тууликки.

— Хочешь, я зайду с тобой?

— Нет, всё нормально.

— Уверена?

— Да.

— Передавай родителям привет от меня.

— Хорошо, — шепчет Тууликки, выходит, захлопывает дверь и идёт на участок.

Ребекка следит, как она отпирает входную дверь и исчезает в темноте прихожей.

Её пробирает дрожь при воспоминании о Тууликки на заднем сиденье полицейской машины — всё лицо в точках крови подруги.

Ребекка заводит двигатель, разворачивается и едет. Внезапно вспоминает, как обе крольчихи Соланж пережили ложную беременность и строили гнездо для детёнышей из сена и меха. Дагмар тогда сказала, что крольчихи напоминают Ребекку, когда та сама ждала ребёнка, — такая же маниакальная увлечённость.

Через вентиляцию в машину проникает запах дыма, и спустя минуту Ребекка видит, что в Аннелундспаркене зажгли Вальпургиев костёр. Она снова паркуется у больницы и идёт к приёмному отделению. Больница Южного Эльвсборга непрерывно достраивалась с тех пор, как в XVIII веке здесь появился первый лазарет, и теперь представляет странную смесь архитектуры и материалов: охристые фасады XIX века, мятно-зелёная штукатурка, бетонные панели с датской морской галькой, бежевый алюминий, белое дерево, стеклянные секции, необработанный бетон и тёмно-красная деревянная обшивка.

Ребекка входит, следует по линии на полу, поднимается на лифте и идёт по коридору к отделению Соланж.

Дверь в палату открыта, но Ребекка всё равно стучит, прежде чем войти. Дагмар сидит рядом с кроватью и прижимает усталую ладонь дочери к щеке.

— Привет, — тихо говорит Ребекка.

Она подходит, кладёт руку подруге на плечо и чувствует слёзы в глазах, глядя на беззащитное лицо Соланж.

Они сами были почти детьми, когда Дагмар родила дочь в этой больнице. Она переходила восемь дней, но роды прошли хорошо. Ребекка никогда не забудет, как наконец вошла и увидела лучшую подругу со спящим младенцем на руках. Они не могли перестать хихикать, смотреть на девочку и обсуждать, сколько всего будут делать вместе с ней: играть, учить её, любить и всегда быть рядом.

Они вместе решили назвать её Соланж — так же, как их общую Барби, которую они купили на деньги от продажи рождественских журналов одной зимой.

Родители Дагмар помогали им и поддерживали деньгами, но большую часть заботы о маленькой девочке они делили между собой, одновременно учась и ходя на свидания.

Ребекка стала полицейской, как её собственная мать, Дагмар — социальным работником.

И теперь странным образом кажется, будто круг замкнулся: она снова стоит в больничной палате рядом с самыми важными людьми своей жизни.

— Малышка, — шепчет Ребекка и невольно улыбается, когда девушка встречает её взгляд.

— Мама-коп, — сквозь действие лекарств шепчет Соланж.

— Как ты сейчас?

— Не знаю… но хорошо, что вы здесь, — отвечает она.

— Хочешь поговорить?

— Нет, я…

— Ты ведь знаешь: с нами можно говорить обо всём.

— Только не сейчас…

— Мама номер один и мама номер два тоже были шестнадцатилетними и делали кучу того, чего делать не следовало, — с улыбкой говорит Ребекка. — Спали не с теми парнями, нас бросали, нам разбивали сердца. Мы ссорились… друг с другом, с родителями, пили, курили травку, забивали на школу, ходили к детскому психиатру, угнали машину в Париже, подцепили хламидиоз, ночевали на вокзалах… а одна из нас даже залетела.