Моряк (ЛП), стр. 14
Она держала его под действием препаратов, привезла в карьер, надела на него свою тёмно-красную толстовку, посадила за руль, стяжками прикрепила руки к рулю, шею — к подголовнику, ноги — к направляющим сиденья.
Мона рассчитывала, что её попытается снять снайпер, поэтому спряталась на заднем сиденье и стала ждать.
Огнемёт оказался неожиданностью, хотя ей следовало догадаться: Белль не хотел привлекать к проекту ещё одного человека.
Эрик обгоняет трактор с прицепом и снова разгоняется на прямой дороге среди широких зелёных полей с редкими островками красных амбаров.
Он смотрит в зеркало на Мону, видит неглубокую складку между густыми бровями и мягкую улыбку на губах.
Она просит высадить её на автобусной остановке чуть западнее Истада, более чем в ста километрах от карьера.
Всего через пять километров по шоссе 9 вдоль чарующего южного побережья Эрик съезжает к обочине и останавливается. Слышит, как Мона говорит с Орландо о его друзьях.
— Анна и Инес хорошие, — говорит она, — но с Фелицией будь осторожнее.
— Я знаю, — отвечает он.
Эрик выходит из машины, переходит дорогу и смотрит на сверкающее море до самого горизонта.
Мона становится рядом и объясняет: крайне маловероятно, что после случившегося «Фауст» станет тратить ресурсы на ликвидацию Эрика.
Это грозило бы крупным расследованием, в ходе которого могла бы вскрыться связь между происшествием на охоте и останками двух мужчин в карьере.
Помимо необходимости оставаться невидимыми, для «Фауста» важнее всего то, что Лео ван Нотен теперь мёртв.
Уничтожение изолированной оперативной ячейки Фредрика Белля — приемлемая потеря. Сама тайная организация цела, её деятельность почти не затронута; огромный контейнеровоз по-прежнему находится в международных водах.
— Мы настолько же свободны или несвободны, как до того, как попали в поле зрения «Фауста», — говорит она.
— Сбежим на Кубу? — спрашивает Эрик.
— Для этого уже слишком поздно, — отвечает она и смотрит ему в глаза.
— Почему? Мы можем, я хочу…
Она гладит его по щеке, затем идёт к остановке. Эрик приводит Орландо из машины.
Они оба прощаются с Моной. Орландо крепко обнимает её и не хочет отпускать, но в конце концов заставляет себя разжать руки.
— Никто не отнимет у нас нашу медленную реку, — говорит она скорее самой себе, когда приближается автобус.
— Мы будем тебя ждать, — отвечает Эрик.
Орландо не может смотреть на мать; всё тело дрожит, он изо всех сил пытается сдержать плач, когда автобус останавливается.
Мона входит, двери с шипением закрываются.
Эрик берёт маленькую прохладную ладонь Орландо в свою, пока автобус отходит от остановки, набирает скорость и исчезает.
КЛОУН И ЗЕРКАЛО
Автобус из Стокгольма приближается к Буросу по шоссе 40, и шестнадцатилетняя девушка по имени Тууликки Люсандер готовится выходить.
Автобус въезжает в город и останавливается на Центральплан.
Задние двери с шипением открываются, девушка выходит в дизельный чад. На ней наушники, но музыку она не слушает. В гудящей тишине слышит только собственный пульс, пропитанный тревогой.
На ней джинсы, низкие кеды и белая весенняя куртка. Светлые волосы распущены по плечам.
В воздухе прохладно, но на деревьях уже маленькие почки, а вечер светлый.
Тууликки медленно идёт по мосту над бурыми железнодорожными путями. Металл дрожит под ногами, когда скоростной поезд проносится мимо платформы.
Она сворачивает налево на Паркгатан, проходит футбольное поле, пересекает одиночный железнодорожный путь и поднимается между большими виллами с батутами в садах.
На белый дом с черепичной крышей, где живут её родители и где у неё до сих пор осталась детская комната, Тууликки даже не смотрит. Просто идёт дальше по Вестер-мальмсгатан к жёлтому каменному дому Соланж, проходит между столбами ворот, входит в сад и видит мать подруги с граблями.
Бледная прошлогодняя трава, старые осенние листья и ветки собраны в большую кучу посреди жёлто-зелёного газона; в тени у забора и сарая ещё лежат пятна снега.
— Привет, Тууликки, — говорит Дагмар и опирает черенок грабель о плечо.
— Привет, — почти беззвучно отвечает девушка.
— Соланж у себя наверху, дуется, — улыбается Дагмар.
Тууликки входит через парадную дверь, сбрасывает обувь и босиком поднимается по лестнице из лакированной сосны.
На стенах семейные фотографии: новорождённая Соланж, Соланж с мамой Дагмар, с тортом и тремя свечами, в первый школьный день, с крёстной Ребеккой на греческом пляже, после конфирмации у церкви Кароли.
Тууликки поднимается на верхний этаж и идёт прямо к комнате Соланж. Сквозь дверь с ржавой табличкой «No trespassing, no dumping, no nothing» слышна музыка. Тууликки открывает дверь, входит, закрывает её и запирает за собой. Музыка становится тише, девушки осторожно обмениваются несколькими словами, а затем слышно, как по полу двигают тяжёлую мебель.
У Дагмар устали руки после того, как она выгребла со всего газона старые листья и веточки. Даже в садовых перчатках ладони болят. Она надеется уговорить Соланж — и, может быть, Тууликки, раз та приехала, — сходить посмотреть, как зажигают Вальпургиев костёр у общественного дома Сеглуры.
«Будет петь мужской хор Буроса», — собирается сказать она дочери многозначительным тоном, словно перед таким соблазном невозможно устоять.
Дагмар стягивает перчатки, достаёт из кармана смятую пачку, вытаскивает сигарету, подносит к губам, закуривает и глубоко втягивает дым.
Пока курит, думает о том, как сильно изменились в последнее время и Соланж, и Тууликки.
Соланж замкнулась, избегает общения.
Подросткам трудно, но, наверное, им всё-таки надо позволять совершать собственные ошибки.
Тууликки в весеннем свете была очень бледной, почти больной, с покрасневшими веками.
Конечно, зима выдалась долгой, но, когда девушка вошла в сад, в ней было что-то чужое — измождённое и тёмное.
Дагмар до сих пор легко представляет веснушчатое лицо Тууликки в тот летний день десять лет назад, когда та постучала в дверь и спросила, выйдет ли Соланж поиграть.
Тууликки и Соланж словно повторяют Дагмар и её лучшую подругу Ребекку, с которой она до сих пор видится почти каждый день.
Они познакомились в средней школе и обе играли в футбол.
Теперь Ребекка полицейская, а Дагмар — социальный работник.
Дагмар стоит в тени сада, курит и думает, что Ребекка крёстная Соланж, но всегда была ей скорее второй матерью.
Дагмар тщательно тушит сигарету, бросает в тачку с листьями и смотрит на грязные садовые перчатки в траве, когда из комнаты дочери доносятся взволнованные голоса.
Девушки ругаются, что-то фарфоровое разбивается.
— Да что, чёрт возьми, они там делают? — бормочет Дагмар и поднимает перчатки.
Она замирает от странного крика. Ужасного, режущего, полного страха. Дагмар переводит взгляд на окно дочери как раз в тот миг, когда изнутри стекло чем-то забрызгивает.
Похоже на вино, но она понимает: это кровь.
Сверху раздаётся новый крик. Кричит её дочь Соланж, но голос напоминает животное в предсмертной муке.
Дагмар издаёт лишь гортанный стон, роняет перчатки и бежит к дому.
Взлетает по четырём каменным ступеням и прямо в сапогах врывается в прихожую.
Входная дверь отскакивает назад.
В доме кромешная темнота. Весеннее солнце ослепило её. Дагмар случайно опрокидывает столик, миска с ключами звенит о пол.
Она нащупывает перила и, спотыкаясь, бежит вверх.
— Мама! — испуганно кричит Соланж.
Дагмар поднимается на площадку, слышит слабые удары ладоней по двери, а затем новый вопль предсмертного ужаса.
— Соланж! — ревёт она, дёргая ручку запертой двери. — Открой! Немедленно открой!
Дагмар бросается на дверь, но та не поддаётся. Она отступает на несколько шагов и скользит сапогами по половичку.