Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 33
Кулак стал почти бело-золотым, и внутри что-то хрустнуло. Не в руке — в технике.
Он почувствовал это сразу: равномерное давление поплыло, свет перестал сжиматься гладко. В центре образовался плотный узел, вокруг него пошла дрожащая рябь, и сияние начало пульсировать.
Раз, два, три.
Каждый толчок бил по пальцам изнутри, как маленький молот. Он удержал ещё несколько секунд, но свет в кулаке вдруг вытянулся тонкой кривой жилой, будто попытался прокусить себе выход между большим и указательным пальцем. Он задавил рывок, но тут же вторая жила ударила к мизинцу. Следом третья. Потом всё внутри кулака начало извиваться.
— Да чтоб тебя…
Он мог бы добавить ещё силы, влить больше рейрёку, придавить грубо и заставить замолчать, но уже знал, чем это закончится. В лучшем случае — хлопком, выжженной травой и ещё одним кратером на заднем дворе детского дома. В худшем — чем-нибудь новым, неожиданным и очень образовательным. А образовательные взрывы рядом с детьми он не одобрял.
Он раздражённо выдохнул и начал гасить технику.
Резко было нельзя. Свет внутри кулака всё ещё был сжат слишком плотно: отпусти он давление сразу, и всё рвануло бы наружу. Поэтому он снимал усилие слой за слоем, разворачивая поток обратно в руку. Золотое сияние заметалось, словно недовольное животное, которому сорвали прогулку, а потом начало тускнеть.
Сначала исчезли тонкие линии между пальцами, затем ушёл белый оттенок, кулак снова стал просто золотым, и наконец сияние осталось только под кожей. Последняя искра медленно выползла из костяшек, дрогнула и погасла.
Он разжал пальцы, и на ладони ничего не было. Разумеется, пусто.
Ни кристалла, ни крупинки, ни жалкого светящегося комка, который можно было бы с натяжкой назвать началом успеха. Просто ладонь, пот, раздражение и очередное доказательство того, что если долго биться головой о стену, лоб первым начнёт задавать неудобные вопросы.
Он несколько секунд молча смотрел на пустую руку, потом медленно поднял взгляд к ветвям над головой.
— Ну что ты будешь делать, еба…
В плечо его ударил кулак.
Сила удара была примерно как у очень сердитого воробья.
Он замолчал и медленно повернул голову: рядом стояла Хина.
Он даже не услышал, как она подошла. Настолько глубоко ушёл в технику, что пропустил босые шаги по траве, тихое сопение и маленькую тень, вставшую у плеча.
Маленькая, трёхлетняя, с растрёпанными волосами, нахмуренной мордашкой и поднятым кулачком, которым она, судя по всему, только что совершила героическое нападение на самое большое существо в округе.
Она смотрела на него очень строго — так, как умеют смотреть только маленькие дети, уверенные, что мир прямо сейчас нарушил важное правило, а взрослые опять всё испортили.
— Ни угайся, — сказала она.
Он моргнул, а Хина грозно качнула кулачком.
— Плохо.
Где-то в стороне звонко крикнул один из детей. По двору протопали босые ноги. Скрипнули качели. Нянечка у крыльца детского дома замерла с таким лицом, будто уже мысленно хоронила и себя, и Хину, и заодно весь задний двор.
Он посмотрел на маленький кулак, на нахмуренную мордашку, потом снова на кулак и, сам того не желая, усмехнулся.
— Вот как, значит, — сказал он тихо. — Теперь у меня есть личный страж чистоты языка.
Он задержал взгляд на Хине, потом медленно выдохнул и осторожно ткнул её пальцем в живот. Девочка ойкнула, отступила на полшага, но тут же снова нахмурилась. Боевой дух, судя по виду, не пострадал.
— Строгая ты, — сказал он.
— Ни угайся, — повторила Хина и для надёжности снова показала кулак.
— Понял. Принял. Осознал тяжесть преступления.
Судя по лицу девочки, осознал он недостаточно, но пока она великодушно решила не добивать нарушителя порядка.
Он отвёл взгляд от неё и наконец посмотрел на двор.
За эти месяцы крепкая постройка посреди бывшей рваной окраины обросла звуками, запахами, мелкими ссорами, топотом, визгом, смехом и тем особым беспорядком, который могли создать только дети, если у них есть еда, крыша и хотя бы немного уверенности, что завтра их не выкинут за ворота.
У дальнего края двора несколько мальчишек гонялись друг за другом вокруг деревянной стойки, почему-то назначенной крепостью. Один держал палку как копьё, второй — как меч, третий просто орал громче всех и, кажется, считал это достаточным вкладом в битву. Рядом две девочки делили место на качелях — громко, серьёзно, будто на кону стояла судьба всего Руконгая. Ещё трое малышей сидели в песке и сосредоточенно строили нечто, подозрительно похожее на большую кривую кучу.
Никто из них особенно не обращал внимания на огромного светящегося господина под деревом, и это, пожалуй, было одним из лучших достижений за последние месяцы.
На крыльце стояла бледная нянечка.
Она смотрела на Хину так, будто девочка только что сделала нечто непоправимое. Когда женщина поймала его взгляд, то вздрогнула, тут же опустила глаза и поклонилась слишком резко, едва не стукнувшись лбом о собственные колени.
Он поморщился: вот с этим за три месяца стало не сильно лучше.
Взрослые смотрели на него сложно: с благодарностью, страхом, надеждой, благоговением и ещё десятком чувств, которые смешивались в такую густую кашу, что иногда хотелось уйти в лес и поговорить с деревом. Дерево хотя бы не падало на колени, если он случайно чихал.
С детьми было проще, хотя не сразу. Первые дни они тоже жались по углам, прятались за взрослых и смотрели огромными глазами. Но голод, страх и холод были очень практичными учителями. Если большой светящийся мужик давал еду, воду, тёплое место для сна и не бил за лишний взгляд, его начинали оценивать с неожиданно здравой стороны.
Потом кто-то первым осмелел: подошёл ближе, принял лепёшку из его руки, позволил погладить себя по голове и застыл так, будто ему дали не простое прикосновение, а целый кусок невозможного мира.
После этого всё покатилось быстрее, потому что дети привыкали удивительно быстро. Они плохо понимали, что перед ним надо падать ниц, рыдать от благоговения и шептать молитвы. Для них он постепенно стал не великим господином, не сияющим чудом и не тем, кто уже успел перебить несколько Пустых в окрестностях. Просто большим дядей, рядом с которым было тепло, спокойно и иногда немного светло. С руками, на которых можно было сидеть; с волосами, которые самые мелкие пытались трогать украдкой; с голосом, от которого взрослые цепенели, а дети через неделю уже требовали рассказывать сказку погромче.
Он, разумеется, пытался сохранять лицо.