Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 23

Потом начались взгляды — быстрые, косые, злые. Один посмотрел на другого, другой на третьего, третий на нож у себя на поясе, будто тот мог подсказать умную мысль. Нож, как и следовало ожидать, молчал. Железо вообще редко помогает думать, зато прекрасно создаёт иллюзию, что думать больше не обязательно.

Потом пошли шепотки: сначала редкие, потом громче. Кто-то хмыкнул, кто-то сплюнул, кто-то негромко сказал, что так не делается, а кто-то ответил, что посмотрим ещё, кто кому будет указывать. Через несколько мгновений отдельные голоса начали сливаться в глухой рой, а ещё через минуту площадь уже жила знакомой жизнью толпы, которая сама себя убеждает, что ей не страшно.

Я стоял и слушал: не перебивал, не давил, не повышал голос, просто смотрел, как они разгоняют друг друга.

Это тоже было полезно. Если придавить таких сразу, самые опасные спрячутся глубже, самые громкие потом будут рассказывать по углам, что они бы, конечно, вышли, но их подло задавили непонятной силой, а остальные получат красивую сказку про неиспытанную храбрость. Люди вообще любят фантазировать о собственной смелости, особенно когда проверка уже закончилась.

Пусть проверка начнётся при всех.

Через несколько минут гвалт стал совсем приличным. Бряцнуло железо. Кто-то уже не шептал, а ругался в полный голос. Пара умников шагнула вперёд на полшага и тут же оглянулась, проверяя, заметили ли дружки их героизм. В толпе так бывает: рядом стоит десяток таких же идиотов, и каждый думает, что остальные сейчас обязательно поддержат именно его, а не сделают вид, что впервые видят этого шумного покойника.

Судя по их поведению, память о Пустом уже успела поблекнуть.

Две недели назад они видели, как я убил Пустого. Видели достаточно, чтобы первые дни ходить тише, говорить мягче и лишний раз не проверять, насколько хорошо я держусь на ногах после боя. Но страх имеет неприятную привычку сохнуть быстрее крови, особенно у тех, кто привык думать кулаками и чувствовать себя храбрым, пока рядом стоят дружки с железом.

А перед ними стоял один человек. Очень большой, да, но всё равно один против толпы, и за эту мысль они цеплялись охотно.

Толпа это любит. Толпа греет слабых, дурных и злых, подсовывает им чужую спину вместо собственной и шепчет, что если все вместе, то можно почти всё.

Я дождался, когда они поверят этому шёпоту достаточно сильно.

Потом поднял руку.

Жест был самый обычный, почти мирный: мол, тише, господа хорошие, не все сразу, у нас тут всё-таки беседа, а не базарный день. Несколько человек даже хохотнули, решив, что я наконец-то пытаюсь их успокоить словами.

Тогда я слегка надавил рейацу, позволяя силе лечь на площадь тяжёлым, плотным слоем.

Голоса начали глохнуть: сначала самые слабые, потом те, кто успел набрать в грудь воздуха для особенно умной фразы. Затем и бряцанье железа стало тише, потому что пальцы на рукоятях внезапно вспомнили, что они не такие уж смелые. Кто-то сглотнул, кто-то сделал шаг назад и тут же упёрся спиной в соседа, кто-то попытался выругаться, но под давлением голос сорвался в короткий сиплый звук и тут же сдох.

Давил я дозированно — только чтобы они почувствовали разницу между шумом и силой, не больше.

Полной тишины, как в начале, уже не было. В воздухе осталась злость, обида, испуг и та самая стадная смелость, которая ещё не успела понять, что стадо только что заметило волка слишком близко.

Вот теперь можно было выбирать.

— Кто готов бросить мне вызов, — сказал я негромко, но так, чтобы услышали все, — выходит вперёд.

Площадь замерла.

Я видел, как несколько человек дёрнулись. Видел, как один сжал рукоять ножа так, что побелели пальцы. Видел, как другой скосил глаза на дружков, ожидая, что они шагнут первыми. Видел, как третий почти поднял ногу — и поставил её обратно, внезапно обнаружив, что земля под ним стала очень родной и покидать её не хочется.

Рейацу давило. Не ломало, но спрашивало честнее любых слов: ну что, герой, ты правда готов, или просто громко дышал?

Вышли восемь, хотя и не сразу. По одному, с рывками, с перекошенными лицами, с дурной злостью в глазах и тем особенным выражением, которое обычно бывает у человека, уже совершившего ошибку, но ещё не успевшего получить за неё счёт. Один плюнул под ноги, второй попытался усмехнуться, третий поднял короткий меч, остальные просто встали рядом, потому что назад уже было стыдно, а вперёд ещё казалось возможным.

Восемь — самое то. Не один случайный дурак, которого потом можно было бы списать на припадок храбрости, и не такая толпа, чтобы пришлось устраивать долгую беготню по площади. Просто верхний слой самых отбитых, решивший проверить, насколько крепкие у нового порядка зубы.

Я посмотрел на них и почти пожалел — не из милосердия, просто человеческий ресурс, даже такой бракованный, всё равно ресурс. Но эти восемь уже сами выбрали, кем им стать: проблемой сейчас или проблемой позже. А я усвоил простую вещь: некоторые проблемы дешевле решать сразу, пока они стоят перед тобой и держат оружие, чем потом искать их по тёмным углам.

— Хорошо, — сказал я.

И двинулся.

Для меня это было просто движение: шаг, рывок, удар, поворот и следующий противник. Тело, душа и рейрёку сложились в один знакомый ритм, а мир вокруг ненадолго стал чуть медленнее и понятнее.

Для них, скорее всего, всё выглядело иначе.

Обычные глаза не успевали за мной. Толпа видела только смазанную тень, которая сорвалась с места, метнулась к первому вышедшему, ударила — и там, где только что стоял человек с коротким мечом, расплескалась костно-кровавая взвесь.

Крик не успел стать криком, а тень уже была у второго.

Короткий контакт, внутренний выпуск рейрёку, мокрый хлопок — и тело разорвало изнутри, осыпав соседей кровью, щепками костей и обрывками ткани. Третий попытался поднять нож, но поднять успел только руку. Четвёртый дёрнулся назад, пятый ещё смотрел туда, где я был мгновение назад, шестой открыл рот, седьмой сжал рукоять меча, а восьмой, самый умный из этой компании, уже начал понимать, что шаг вперёд был худшим решением в его посмертии.

Было поздно.

Я прошёл через них за несколько ударов сердца. Не красиво, не торжественно и не так, чтобы кому-то потом захотелось сложить об этом песню. Просто восемь коротких движений, восемь касаний с выплеском рейрёку — и восемь крепких братков превратились в кровь, кишки, кости и рваные тряпки.

Часть ударов вышла аккуратнее, часть — с перебором. Один из вышедших разлетелся так широко, что алый веер окатил первые ряды толпы от лиц до груди, и те самые дружки, которым не хватило смелости шагнуть вперёд, получили свою долю урока прямо на кожу.

Хорошо: пусть запомнят не только ушами.