Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 155

Я слегка покрутил чашку в ладонях.

— И вот спустя несколько тысяч лет человечество начинает расселяться по галактике. Только с Земли к звёздам летят уже немного другие люди. С другой культурой. С другими представлениями о власти, ответственности и о том, зачем вообще существует государство. И они всё это тащат с собой на новые планеты. Не искры. Не мои золотые глаза. А то, чему их учили тысячи лет.

Несколько секунд я смотрел на поднимающийся над чашкой пар.

— А потом приходит Старая Ночь. Варп-штормы, изоляция, голод, псайкеры, развал связей между мирами — весь тот пиздец, который всё равно невозможно было бы отменить одним хорошим воспитанием.

Я пожал плечами.

— Какие-то миры всё равно погибли бы. Где-то людей сожрали бы демоны, где-то орки, где-то они сами совершили бы какую-нибудь феерическую глупость. Я не настолько оптимистичен, чтобы считать хорошее общественное устройство универсальной защитой от апокалипсиса.

Поставив чашку на стол, я продолжил:

— Но вот в то, что Земля обязательно должна была превратиться в сборище техноварваров, режущих друг друга за каждый клочок территории, я не верю. Как и в то, что тысячи человеческих колоний обязательно должны были при первой же длительной изоляции скатиться в людоедские диктатуры и мясорубки для собственного населения.

Я посмотрел перед собой, туда, где во внутреннем мире на троне сидел Анафема.

— Вот что я делал бы на месте Императора. Начал бы задолго до того, как человечество полезло к звёздам. Не пытался бы потом собирать осколки цивилизации по всей галактике, а заранее сделал бы всё возможное, чтобы с Земли туда улетели уже другие люди.

Я усмехнулся.

— Ты называешь мою возню с этими городками бессмысленной. А я как раз занимаюсь тем, чем, на мой взгляд, Императору следовало заняться ещё тогда, когда у него впереди были тысячи лет и одна-единственная планета.

Помолчав несколько десятков секунд, я продолжил.

— Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сколько судьба вообще отмерила мне жизни в этой вселенной. Но мне бы хотелось оставить после себя что-то по-настоящему здоровое и устойчивое.

Я покрутил чашку в ладонях, глядя на остатки чая.

— Вдруг через сотню лет из гарганты вырвется какая-нибудь хтонь и сожрёт меня. Ну и пусть. Лёжа потом в темноте лимба, я хотя бы буду знать, что города продолжат жить, люди не перегрызут друг другу глотки, а всё моё детище без своего великого создателя не превратится в очередной пиздец.

Я усмехнулся.

— Вот эта мысль меня действительно будет греть. И одну жизнь, и десять перерождений спустя.

Анафема ничего не ответил.

Он всё так же сидел на троне, но привычного раздражения в его лице уже не было. Скорее задумчивость. И ещё что-то, что я бы с некоторой натяжкой назвал расстройством.

Я не стал лезть глубже.

Судя по всему, моя критика Импи всё-таки задевала его сильнее, чем обычный спор о разных взглядах на жизнь. Что именно в моих словах так его цепляло, я не понимал. Да и лезть к нему в голову, если честно, особого желания не испытывал. Захочет поговорить — сам откроет рот.

Допив чай, я выплеснул остатки на каменный пол, поднялся с кресла и вернулся к пентаграмме проверять проделанную работу.

Без болтовни Анафемы с проверкой я справился за пару часов. Теперь я стоял возле кокона и рассматривал красные глазищи, которые Пустой вперил в меня.

— Признаюсь честно, мне бы хотелось как следует тебя помучить, мистер Паучок. Однако я не садист, так что пожелаю тебе удачного перерождения.

Я резко пробил светящийся кокон и вогнал в брюшко Пустого специально подготовленный трубчатый кинжал. Из отверстия на конце почти сразу выступила густая чёрная кровь. Сначала она падала на камень редкими тяжёлыми каплями, затем побежала тонкой непрерывной струйкой и вскоре добралась до первого выточенного в полу желоба. Дальше оставалось только ждать, поэтому я вернулся к креслу, устроился поудобнее и принялся наблюдать за работой ритуала.

Кровь медленно расползалась по рисунку. Добравшись до первого разветвления, поток разделился надвое, затем ещё раз, постепенно заполняя всё новые линии. Пентаграмма, до этого почти терявшаяся на фоне каменного пола, начала проступать всё отчётливее. Один за другим темнели выскобленные желоба, кровь заходила в знаки кидо и перемешанные с ними символы других известных мне систем. Процесс шёл медленно, и довольно долго вообще ничего не происходило, но стоило заполниться последнему участку рисунка, как один из знаков едва заметно дрогнул красным светом. За ним отозвался соседний, потом следующий, и вскоре слабое свечение уже прошло по всей пентаграмме. Надписи не горели постоянно, а мерно разгорались и затухали, отчего вся конструкция напоминала огромное сердце, растянувшееся по каменному полу зала.

Я невольно подался вперёд, когда первое изменение произошло уже с самим Пустым. Из его груди медленно выскользнула крошечная светящаяся точка, на мгновение зависла над телом, а затем поплыла вверх. Спустя некоторое время за ней последовала вторая, потом третья. Поначалу светлячки появлялись по одному и с большими промежутками, но с каждым новым толчком красного света ритуал словно набирал ход. Промежутки сокращались, отдельные огоньки сменились десятками, а затем над пленником уже поднимался непрерывный мерцающий поток.

К этому моменту я оставил кресло и подошёл ближе. Пустой на глазах менялся вместе с тем, как из него выходили запертые внутри души. Огромное брюшко постепенно опадало, суставчатые конечности становились всё тоньше, а чёрная кожа натягивалась на них плотнее. Светлячков между тем становилось всё больше. Они вырывались уже не только из груди, но и из живота, головы, просачивались прямо сквозь тело и целыми роями устремлялись к потолку. Добравшись до каменного свода, светлячки один за другим растворялись, возвращаясь в общий круговорот душ, однако на смену исчезнувшим тут же приходили новые. Очень скоро считать их стало бессмысленно: пространство над коконом заполнилось мерцающим светом настолько густо, что за ним местами уже трудно было различить каменный свод.

Чем дольше продолжался процесс, тем сильнее усыхал сам Пустой. От некогда массивного тела постепенно осталась почти одна оболочка. Брюшко сморщилось, конечности поджались, кожа провалилась и натянулась так плотно, будто внутри чудовища больше ничего не осталось. Поток светлячков тоже начал редеть, пока наконец из высохшей груди не выскользнул последний огонёк и не поднялся вслед за остальными.

Красное свечение пентаграммы погасло, но ритуал на этом не закончился. Почти сразу из высохшей оболочки начал сочиться густой чёрный дым. В отличие от обычного дыма, он не пытался расползтись по залу, а стягивался к одной точке над останками. Туда же потянулись тёмные струйки от заполненных кровью линий. Всё, что осталось от накопленной Пустым отрицательной рейацу, постепенно отделялось от оболочки, собиралось вместе и уплотнялось, пока над центром рисунка не сформировался небольшой чёрный шар с тонкими красными прожилками.

Шар несколько раз пульсировал в том же ритме, в каком до этого вспыхивали знаки на полу, после чего его форма начала меняться. Сфера вытянулась, один край заострился, с противоположной стороны обозначилась рукоять. Бесформенная тёмная масса прямо у меня на глазах становилась всё плотнее и твёрже, пока наконец над высохшими останками Пустого не завис полностью сформировавшийся кинжал.

Клинок, рукоять и небольшая гарда были абсолютно чёрными. На всём оружии выделялось лишь одно цветное пятно — крошечный красный паучок, застывший на гарде. Ещё мгновение кинжал висел над останками, а затем сорвался вниз и со стуком упал на каменный пол.

Когда я поднял с пола кинжал и принялся крутить его в руках, Анафема спросил:

— Думаешь, сработает?

Я пожал плечами.

— Не попробуем — не узнаем.

На следующее утро я снова стоял возле того самого места, где Пустые раз за разом открывали гарганту. Несколько минут я водил кинжалом из стороны в сторону, пробовал провести остриём по воздуху под разными углами, однако пространство упорно делало вид, что моего чудо-орудия вообще не существует.