Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 14

— Дома жалко, — выдохнул я и сам удивился этой мысли. Если во время драки с монстром я уже думаю о сохранности инфраструктуры, значит, нервная система вернулась в рабочее состояние.

Пустой поднялся медленнее. На маске появилась трещина. Не от одного удара — от всего сразу: камня, столкновений, давления и, возможно, от того, что моя рейрёку действовала на него не так, как обычная грубая сила. Он зарычал низко и злобно, уже без прежней уверенности.

Вот теперь бой начал становиться моим.

Я сделал шаг вперёд и заметил свет.

Сначала решил, что показалось. Кожа на руках едва заметно светилась, будто под ней тлели золотые угли. Воздух вокруг пальцев дрожал, пыль у ног медленно расходилась в стороны. Это не было кидо, не было техникой и уж точно не было шикаем. Скорее тело, душа и разум на пару секунд перестали спорить, кто главный, и сработали вместе. Излишек силы не расплескался в стороны грязной волной, а вышел светом.

— О как, — тихо сказал я. — Это уже интересно.

Пустой отшатнулся. Совсем немного, но я увидел. Свет ему не нравился не потому, что был ярким: он причинял боль. На груди твари, там, куда пришёлся мой удар, плоть потемнела и начала пузыриться, будто её обожгли кислотой.

И в тот же миг изменилось поселение.

Я не сразу понял, что именно произошло. Просто тишина перестала быть мёртвой. Внизу кто-то резко вдохнул, кто-то всхлипнул, кто-то поднял голову. Давление Пустого, которое держало людей в пыли и не давало им даже закричать, будто сорвали с улиц одним движением. Не весь страх исчез — страх остался, куда ему деться, когда рядом голодная белая тварь. Но тот липкий ужас, который прибивал к земле и глушил волю, начал исчезать почти сразу, стоило свету выйти из моего тела.

Люди смотрели наверх уже не просто на бой и не просто на чужака, который почему-то ещё жив. Они смотрели на свет, и в этих взглядах появлялось что-то такое, от чего мне стало не по себе сильнее, чем от очередного удара. Страх смешивался с облегчением, облегчение — с тихим, почти детским изумлением. Они не понимали, что видят, но души, кажется, поняли раньше голов.

Потом Пустой бросился снова, и размышлять о чужих религиозных переживаниях стало некогда.

Теперь он уже не был равным противником даже на уровне опасной неизвестности. Тело попало в ритм, рейрёку легла ровнее, а его прямолинейность стала слишком заметной. Он всё ещё мог убить, если дать ему попасть чисто, но это «если» быстро уходило всё дальше от реальности.

Пустой ударил сверху. Я сместился на полшага, пропуская лапу мимо плеча, и ударил в открывшийся бок. Свет вспыхнул на костяшках. Плоть зашипела, тварь взвыла и тут же попыталась достать меня второй лапой. Я уже ждал этого: поднырнул, развернулся и вбил локоть в основание конечности. Сустав хрустнул не как кость, а как что-то духовное, плотное и неправильное. Лапа повисла хуже, чем раньше.

Пустой взревел и попытался раздавить меня массой. Я отступил ровно настолько, чтобы он промахнулся, потом вошёл обратно в его движение. Колено под опору, ладонь в маску, удар плечом в грудь. Он провалился, потерял устойчивость, а я добавил короткий удар в трещину на маске.

Трещина разошлась шире.

Больше он почти не попадал. Царапал, задевал, вынуждал двигаться быстрее, чем хотелось повреждённому боку, но уже не вёл бой. Я давал шаг, чтобы забрать два, оставлял открытую линию, чтобы наказать за рывок, и бил не туда, где было удобнее, а туда, где тварь не успевала перенести вес. Силы, скорости и злости ему хватало, но передо мной был не человек, который впервые вышел на драку, а голодный зверь, слишком привыкший, что добыча падает от одного крика.

А добычей я не был давно.

Пустой дёрнулся влево, пытаясь обойти меня и рвануть вниз, к людям. Я перехватил его на первом же шаге. Удар в бок остановил разворот, второй — в маску — вернул внимание ко мне, третий, снизу, подбросил голову. Свет на руках стал ярче, и каждый удар оставлял на его плоти тёмные, дымящиеся пятна.

Внизу люди ахнули почти разом. Я краем глаза видел, как кто-то поднимается на колени, как женщина с ребёнком перестаёт пятиться, как старик у стены закрывает лицо руками и плачет, а рядом с ним девчонка впервые за всё это время судорожно втягивает воздух. Давление Пустого исчезло для них почти полностью. Его крик ещё был страшен, но уже не мог раздавить их так, как раньше, потому что мой свет стоял между ним и их душами.

Это было важнее, чем я успел тогда понять.

Для них в этот момент мир делился заново. С одной стороны оставались они сами: соседи, бандиты, дети, старики, люди с ножами, люди без ножей, все мелкие страхи и привычные беды Руконгая. С другой стороны был я — светящийся, раненый, злой, в порванной тоге, с Пустым перед собой. И эта линия проводилась не словами, а их глазами, дыханием и тем странным благоговением, которое поднялось в них раньше, чем они успели придумать ему имя.

Пустой попытался закричать ещё раз. Я не стал ждать, пока звук соберётся. Шагнул вперёд, ударил в нижнюю часть маски и сбил пасть в сторону. Крик сорвался хрипом. Следом — удар в грудь, ещё один в бок, короткий разворот и локоть по трещине. Пустой пятился. Уже не заманивал, не давил, не охотился. Просто пятился под ударами, не понимая, почему добыча не падает.

Я вдохнул глубже, и всё наконец сложилось окончательно. Не как великое озарение с небесным хором, а как правильно выставленная стойка после десятка неверных шагов. Тело не нужно было заставлять, душу — черпать ковшом, разум — дёргать за каждую нитку. Им нужен был общий ритм: тело держит форму, душа даёт силу, разум задаёт направление.

Я позволил рейрёку подняться из глубины, не мешая лишними командами. Средний слой пошёл сильным, но ровным потоком — не идеальным, не полностью послушным, но достаточным.

Золотое сияние разлилось по рукам, плечам, груди и волосам. Оно стало ярче, плотнее, ощутимее. Не мягкий свет свечи и не весёлое пламя костра, а сухой, чистый жар раскалённого металла. Пустой врезался в этот свет и закричал уже не как охотник, а как существо, которому больно.

Его плоть задымилась там, где касалась сияния. Лапы дрогнули, маска пошла новыми трещинами, чёрная мерзость под ней зашипела. Я шагнул вперёд. Пустой попытался ударить, но я видел начало движения раньше, чем лапа поднялась. Уход, подшаг, удар, ещё удар, ещё. Каждый — короткий, собранный, без лишней красоты.

Последний рывок вышел почти простым. Никаких красивых прыжков, героических поз и названий техники, которые потом стыдно произносить вслух. Я оказался перед ним, поймал момент, когда он провалился на повреждённую опору, и ударил в центр маски.

Кулак вошёл в белую поверхность, на миг всё замерло, а потом свет рванул наружу.

Пустой даже не успел нормально закричать. Маска вспыхнула трещинами, тело выгнулось, длинные конечности судорожно дёрнулись. Золотое сияние прошло через него, как огонь через сухую бумагу. Плоть начала осыпаться, плавиться, распадаться в серо-чёрную пыль, которую тут же выжигало светом. Через несколько секунд от Пустого остался только оборванный крик, а потом исчез и он.