Служба продолжается (СИ), стр. 92

— Внешнее наблюдение? — спросил Андрей.

— На бумаге из лазарета, — ответил Гребнев. — Без выхода к объекту.

Гребнев не произнёс знакомую удобную формулу «вы спасли людей, поэтому забудем». По каждому делу подписывались люди, для которых отступление от процедуры станет завтрашним разрешением делать то же самое. Андрей подписал ознакомление. Рядом стоял Оболенский, который тоже подписал своё. Лейтенант не оглядывался, чтобы выяснить, кому досталось тяжелее.

Пока совещание расходилось, наружный сигнальщик принёс новый лист: в сторожевом журнале Лунёва отсутствовал тот день, когда Чесноков получил воду. Не пустая строка — целый лист вырезали у переплёта. Сомов, которому докладывали, велел опечатать книгу и взять все копии у смены. На сухом крае прорези осталось несколько букв; их мог восстановить мастер, если бумагу не унесут в кармане любопытные.

— Лунёв вырезал? — спросил Ростовцев.

— У него был доступ, — ответил Сомов. — И у дежурного писаря, и у всех, кто проверял журнал после смены. Сначала список, потом фамилия виновного.

Лейтенант Лунёв встретил вызов без удивления. Он указал, что на следующей странице есть его собственная запись о принятом посте, а исходный лист он вчера отдал писарю для проверки против телеграммы. Писарь, краснощёкий юноша Петрушин, подтвердил передачу журнала, но клялся, что вернул его целым. Лунёв тем временем продолжал по приказу нести дежурство вне знака. Андрей слышал их разговор из открытого окна; возможная ошибка писаря и возможная хитрость лейтенанта оставались одинаково человеческими. Выбрать худшую версию было очень легко, доказать — нечем.

Гребнев поручил Ростовцеву составить матрицу доступа за три дня. Мичман после разговора с лейтенантом пришёл к Андрею за копией схемы креплений. Увидев решение об отстранении, он не поинтересовался, справедливо ли оно; спросил, можно ли прислать ему копию находки Малинина через больничную сестру, если Андрей ещё способен читать.

— Способен. Только не приносите новых задач как случайные газеты.

— Все новые задачи приносят случайно. Я укажу, что именно требуется от вас.

Мичман записал на обороте листа три конкретных вопроса и время, когда документ должен вернуться. Андрей впервые за два дня почувствовал благодарность к формуляру. Он не был ничьим старшим здесь, но мог быть человеком, у которого спрашивают наблюдение, а затем проверяют его другим путём.

Вечером на маленьком молу собрались те, кому разрешила служба. Гроб Нестерова не отправляли: пролив ещё не давал регулярного судна, а Карпов просил дождаться сопровождающего. Пока речь шла о коротком прощании до дороги. Корабельный священник отец Николай Осипович Суров служил молебен без громких слов о судьбе. Он назвал имя Дарьи, имя Мити и имя матроса так, словно каждое принадлежало одной истории, а не трём отдельным столбцам ведомости. Андрей, человек другого времени и другой веры, стоял позади строя и не считал нужным исправлять чужой способ скорби.

Мартынов принёс из лазарета запасную шапку: Нестеров всегда терял свою перед выходом и просил чью-нибудь. На этот раз шапку положили рядом с запечатанными вещами, не в гроб. Небольшая ошибка в порядке церемонии сперва показалась Ростовцеву неуместной; Карпов сказал ему тихо, что у матроса остаётся сын, который может захотеть её взять. Мичман покраснел и помог закрепить свёрток на транспортной тележке.

После службы Малинин вдруг попросил Гребнева разрешить выдать его расчету новую лебёдку. Старая была исправна, просто возле неё вчера стоял Нестеров. Капитан спросил, есть ли техническое основание замены. Малинин вынул лист с замерами и показал, что у крюка действительно изменился ход. Не говори он о памяти, замена всё равно требовалась. Гребнев подписал. Позже Андрей понял: человеку не пришлось выбирать между правом горевать и обязанностью доказывать опасность машины.

Карпов шёл рядом с Андреем от мола к лазарету. Обоим нужно было в разные стороны, но расстояние между складами почему-то заняло дольше обычного.

— У вас сколько людей было в той службе? — спросил боцман.

— В последней команде меньше, чем здесь. И больше, чем смог бы привести обратно.

— Тогда знаете. На прощании все спрашивают, кто повёл. Утром спрашивают, кто будет сменять пост.

— Вы не обязаны сегодня…

— Обязан. Вот этим он от меня отличался: умел каждый приказ сперва представить как работу, которую можно выполнить. Я любил, когда он спорил. Теперь спорам конец, а работа всё равно остаётся.

Андрей не сказал «мне жаль» ещё раз. Это слово было верно, но от повторения не становилось полезнее. Они дошли до дверей, Карпов отвернул к своей команде, не дожидаясь рукопожатия.

В лазарете Бельская изучала подписанное решение. Она одобрила сорок восемь часов отдыха и вычеркнула из сопровождающей бумаги слово «излечение»: через двое суток Андрея можно будет осмотреть повторно, но никто не обещал возвращения к работе. Приходивший за его состоянием штабной писарь удивился, будто врач ставила себя выше приказа командира. Она объяснила, что командир определяет допуск к посту; врач — медицинские ограничения, от которых этот допуск не должен зависеть задним числом. Писарь переписал бланк так, чтобы обе подписи нашли свои места.

Бельская велела Андрею повторить простое движение ладонью: коснуться деревянного стола и отпустить. Он сделал. Через несколько секунд у запястья проступила холодная полоса. Доктор записала задержку и не позволила ему повторять попытку десять раз подряд ради хорошего результата. По её словам, объективно состояние ухудшилось меньше, чем она боялась, но честного диагноза пока не было. Ему понадобятся недели наблюдения, чтобы различить обратимое повреждение от постоянной перестройки. Андрей принял временное незнание хуже взыскания. Указанный срок легче пережить, чем открытый вопрос.

— Сегодня я получил полезный приказ не уходить из палаты, — сказал он.

— Вчера вы его тоже получили.

— Вчера я думал, что могу нарушить, если окажусь прав.

— Сегодня думаете иначе?

— Сегодня знаю, что буду всё равно искать причину выйти. Поэтому поставьте мне человека, которому я должен буду её назвать.

Доктор пригласила санитарку Авдотью Ниловну. Та выслушала просьбу и предложила не охрану, а список: Андрей будет отмечать в журнале, кто приходит и какую задачу приносит. Если с листом не согласна, он не выходит, а посылает её к капитану. Она сказала это собственными словами, без почтения к тайне государственного объекта. За свои сорок восемь часов Андрей позволил ей управлять дверью надёжнее, чем вчера управлял сам.

Потом пришёл Ростовцев с тремя вопросами о сухом шве. Они сравнили рисунок Андрея с замерами Малинина. Первоначально Андрей ставил северный поворот на три сажени дальше, чем проходил трубопровод. У них не складывалась карта. Мичман предложил не исправлять набросок тайком: вчера расстояния действительно менялись, и несовпадение могло стать важным признаком. Вместо одной правой карты они оставили две с указанием времени наблюдения. В этом маленьком решении было больше уважения, чем в похвале опытному моряку.

При слове «северный» Андрей вспомнил, что Дробышев ещё держит руку на перевязи. Он попросил позвать того, чтобы уточнить, с какой стороны слышал три удара перед боем. Дробышев вошёл неохотно, готовый опять повторять весь вчерашний порядок. Они сказали, что нужна только одна деталь. Матрос 1-й статьи закрыл глаза и повторил направление сначала на чистом дворе, потом по комнате. Оказалось, оба ответа разнятся: на объекте он ориентировался не по ветру, а по звуку насосов. Ростовцев не счёл это ложным свидетельством и пометил источник ошибки. Сам Дробышев заметил, что ему легче отвечать, когда его не просят «вспомнить всё».

— Если из-за моей руки вы решите, что звук шёл из другого хода… — начал он.

— Решим только то, что можем подтвердить, — сказал мичман. — Сегодня этого мало.

Дробышев кивнул. На выходе он спросил Андрея, слышал ли тот, как у Кулешова зажил порез. Кулешов уже требовал смену у ворот, потому что без него кто-то неверно укладывал щит. У живых возникали мелкие споры; Андрей был рад им так же, как вчера радовался бы донесению о крупной победе.