Служба продолжается (СИ), стр. 68

В половине четвёртого снизу донёсся тройной удар портового колокола. Потом ещё один, более далёкий. Карпов подошёл к окну.

— На реке ставят заграждение.

— Значит, нашли лодку или думают, что найдут.

— Уйти по городу проще.

— Он мог и не садиться на пароход. Запись в роли — приманка.

— Тогда ради чего?

— Чтобы мы смотрели на человека, а не на груз.

Карпов повернулся.

— Какой груз?

— Не знаю.

Это было честно. Пока.

Через двадцать минут за ними пришёл Рожков.

— Господин Ярославцев просит Плеханова на пристань, — сообщил он.

— Приказ изменён? — спросил Андрей.

— Именно так и спросите, если желаете окончательно испортить ему день.

— Уже испортил.

— Тогда можете не беречь.

Лесная пристань находилась ниже торгового порта, где Двина делилась на холодные рукава между низкими островами. По берегу стояли штабеля досок, пахло смолой, мокрой корой и угольным дымом. Снег таял на тёплых трубах кранов. Над водой висел пар, и в нём силуэты судов то появлялись, то исчезали.

«Князь Пожарский» был небольшим винтовым пароходом с железным корпусом и одной трубой, выкрашенной в чёрное с двумя красными полосами. На корме золотилась фамилия владельца — «Товарищество северных перевозок Рябинин и К°». Судно сидело в воде заметно глубже, чем ожидалось от груза сушёной рыбы, пустых бочек и лесного инструмента, указанного в манифесте.

На трапе стояли двое портовых стражников с винтовками. У причального столба ругался плотный мужчина в каракулевой шапке. Судя по тому, как вокруг него держались приказчики, это был либо владелец, либо человек, желавший казаться владельцем.

Ярославцев встретил Андрея у склада.

— Приказ изменён, — сказал следователь прежде, чем тот успел открыть рот. — Вам разрешено находиться на пристани в моём сопровождении и отвечать на вопросы. Самостоятельно ничего не осматриваете, ни с кем не разговариваете, к судну без меня не приближаетесь.

— Понятно.

— Сейчас вы скажете, почему предположили груз.

— Ремезов подготовил запись, одежду и исчезновение. Слишком много работы ради одного маршрута бегства, который можно было сменить утром. Значит, пароход нужен сам по себе. Либо здесь встреча, либо груз, либо человек, которого мы не знаем.

— Есть ещё причина?

— Осадка.

Ярославцев посмотрел на судно.

— Манифест даёт сто восемьдесят тонн.

— В трюме больше. Не скажу сколько без таблицы и марки осадки, но корма сидит ниже носа, хотя тяжёлый лесной инструмент записан в носовом трюме. Или груз переложили, или документ врёт.

К ним подошёл незнакомый чиновник в длинном зелёном пальто с серебряными пуговицами.

— Таможенный досмотрщик Матвей Петрович Курбатов, — представил Ярославцев. — Повторите ему.

Андрей повторил.

Курбатов прищурился на ватерлинию.

— На Двине прилив, — сказал он.

— Прилив одинаково поднимает нос и корму.

— Балласт могли принять.

— Тогда он должен быть в записи. Иначе капитан нарушил устойчивость без ведома порта.

Курбатов оказался человеком без ведомственной ревности. Он просто позвал корабельного мастера, велел принести таблицу и через пять минут подтвердил: неучтённого веса не меньше сорока тонн.

Плотный мужчина в каракулевой шапке услышал и закричал, что государство разоряет честную торговлю.

— Семён Агафонович Рябинин, совладелец, — пояснил Рожков. — Уверяет, что его судно пустое и потому должно выйти немедленно.

— Пустое судно сидит ещё выше, — сказал Андрей.

— Он не моряк.

— Заметно.

Досмотр начали законно и медленно. Сначала капитан парохода предъявил патент, свидетельство котельного осмотра и грузовые бумаги. Потом сверили судовую роль. «Пётр Михайлов» был вписан другим почерком, однако печать выглядела настоящей. Портовый писарь Лукин поклялся, что не ставил её. Под увеличительным стеклом обнаружили тонкий разрыв по краю: оттиск сняли с другого листа вместе с верхним слоем бумаги и перенесли на подложку.

— Не магия, — заметил Андрей.

— Поэтому и сработало бы, — ответил Ярославцев. — Все ищут магический подлог.

Команду вывели на причал. Капитан дальнего плавания в синем мундире без военных знаков стоял отдельно и становился всё бледнее. Временного надсмотрщика никто прежде не видел: запись принёс утром грузчик с письмом от конторы. Грузчик задержан. Им оказался жилистый парень лет двадцати пяти, Григорий Струнин, в залатанном армяке. Он утверждал, что получил конверт от незнакомца у кабака и заработал три рубля. Три рубля за десять минут работы были месячной платой неквалифицированного рабочего.

— Лицо незнакомца? — спросил Ярославцев.

— Шарфом закрыт.

— Голос?

— Хриплый.

— Рука?

— В перчатке.

— Рост?

— Как все.

— Вы очень стараетесь ничего не помнить.

Струнин опустил глаза.

— Мне письмо дали. Я отнёс.

— Три рубля где?

— Проел.

Курбатов нашёл у него во внутреннем кармане две золотые десятирублёвые монеты. Парень перестал отвечать.

Андрею не требовалась магия, чтобы увидеть: Струнин боится не тюрьмы. Он всё время поглядывал не на следователя, а на суда у дальнего причала. Ждал, что кто-то увидит задержание.

— Уведите его в склад, — распорядился Ярославцев агентам. — По одному входить не разрешать. Воду дать. Руки проверить на иглы.

Струнина повели мимо Андрея. На правом рукаве осталась свежая полоска красной минеральной пыли. Такая же лежала в щелях досок старого причала, где исчез Ремезов. Мелкий посредник, но не случайный посыльный.

Трюмы открывали последовательно. В носовом лежали ящики с топорами, пилами, запасными зубьями и железными скобами. Вес сходился. В среднем — бочки с сушёной рыбой, плотно уложенные и промаркированные. Крышки срывали выборочно; внутри действительно была рыба. В кормовом — пустые бочки, свёрнутые канаты и мешки с солью.

Сорока тонн не находилось.

Корабельный мастер простучал переборки и доложил, что тайника нет. Курбатов проверил балластные танки. Вода стояла по меткам, клапаны опечатаны. Рябинин торжествовал всё громче.

Андрей оставался на причале, как велено. Отсюда он видел открытый кормовой люк, людей, спускавшихся по трапу, и ручную грузовую стрелу. Канат на барабане был мокрым только на нижних витках, будто тяжёлый груз принимали недавно. У деревянной обшивки люка шли свежие вмятины, но ящики с пустыми бочками не могли их оставить.

Он сообщил Ярославцеву. Тот вызвал боцмана парохода.

— Что грузили стрелой сегодня ночью?

— Ничего, ваше высокоблагородие.

— Я не офицер, — сухо сказал следователь. — Не тратьте титул. Канат мокрый.

— Снег.

— Только снизу?

Боцман судна посмотрел на барабан и понял, что ответил плохо.

— Бочки переставляли.

— Пустые?

— Сначала полные были. На берег выгрузили.

— Где накладная?

— У приказчика.

Приказчик накладной не нашёл.

Досмотрщики сняли первые два ряда мешков с солью. Под ними лежали такие же мешки, но пол под ногами звучал иначе. Не глухо, как настил над набором корпуса, а коротко и тяжело.

Мастер присел, очистил щель и вынул из неё тонкий медный штифт. Настил поднялся целой секцией. Под ним открылась полость, зашитая между штатным полом и новым внутренним килем.

Оттуда пахнуло озоном, нагретым камнем и чем-то сладким, похожим на горелую аптечную вату.

— Всем наверх, — сказал Рожков.

Курбатов уже отступал.

Внутри тайника стояли ящики. Не сорок тонн — значительно меньше, но каждый был обложен свинцовыми листами и железной стружкой, чтобы скрывать магический фон и добавлять вес. Между ними проходили медные шины. На одной дрожал тусклый фиолетовый огонёк.

Ярославцев не позволил никому спускаться. За специалистами послали в городское управление оккультного надзора и на военный телеграф. Пароход оцепили, котёл заглушили, команду развели по разным складам.