Служба продолжается (СИ), стр. 50

— Вам обязательно участвовать во всякой глупости, которую произносят рядом?

— Нет. Только в служебно оформленной.

Гребнев кашлянул в бороду.

— Пять минут. Без применения пути. Доктор прекращает в любой момент.

На землю положили толстый мат. Верещагин дал Андрею деревянную палку длиной в локоть и попросил повторить несколько движений: коснуться метки, отступить, удержать равновесие при лёгком толчке. Проверяли не силу, а задержку реакции.

Андрей работал осторожно. Старая нога ограничивала разворот, правое плечо ещё болело. Первые движения он сделал хуже Ростовцева и лучше, чем ожидал поручик. Не быстрота — выбор. Он не тянулся за ложной меткой, пока Верещагин не сместил вес. Смотрел не на палку, а на плечи и таз.

— Вас учили рукопашной? — спросил поручик.

— Всех учили.

— Так не отвечают.

— Потому что вопрос слишком общий. Армейская подготовка, флотская, потом разное по службе. Бокс немного. Самбо. Больше — как не дать человеку достать оружие.

— Покажите.

— Нет.

Бельская одобрительно кивнула.

— Почему? — спросил Верещагин.

— У вас сабля и револьвер. У меня палка. Если покажу всерьёз, доктор будет недовольна. Если понарошку — вы ничего не узнаете.

— Разумно.

Поручик забрал палку.

— Последнее. Дробышев медленно давит вам на плечи. Ваша задача — сохранить стойку. Без борьбы. Если почувствуете боль, говорите.

Матрос встал напротив. Руки положил Андрею на плечи открыто. Света на коже не было.

— Начали.

Давление росло постепенно. Андрей перенёс вес на здоровую ногу, затем распределил обратно. Дробышев был тяжелее и моложе. Через несколько секунд подошвы начали скользить по мату.

— Достаточно, — сказала Бельская.

Верещагин поднял руку.

Дробышев должен был остановиться.

В этот момент на северной башне ударил сигнальный колокол.

Один короткий, два длинных.

Матрос дёрнул головой на звук. Давление ушло не прямо, а в сторону. Его правая ладонь соскользнула с плеча Андрея, левая толкнула сильнее. Обычный человек сделал бы шаг или упал.

Андрей почувствовал тепло.

Оно возникло ниже лопаток, как вчера у окна, только теперь не тонкой нитью. Горячая волна прошла вдоль позвоночника, разошлась в плечи и бёдра. Мир не замедлился. Просто каждое движение вдруг стало отдельным и понятным.

Левая нога Дробышева стояла слишком близко. Локоть поднят. Вес уже ушёл вперёд. Андрей повернул корпус, снял давление с плеча, подхватил чужую руку и шагнул за пятку.

Он не собирался бросать.

Дробышев оказался на мате.

Упал тяжело, с воздухом. Андрей остался стоять. Пальцы его правой руки сжимали запястье матроса так сильно, что кожа под ними побелела.

Света не было.

Боль пришла через секунду.

Грудь свело изнутри. Тепло ударило в старый рубец на боку, поднялось к шее. Андрей отпустил Дробышева, попытался вдохнуть и не смог.

— Не двигаться! — крикнула Бельская.

Он опустился на одно колено. Мат качнулся под ним, хотя лежал неподвижно. По краю зрения прошли белые точки.

Бельская ударила ладонью ему между лопаток — не сильно, но от касания внутри словно разомкнулась цепь. Воздух вошёл в лёгкие. Горячая линия в груди погасла.

— На спину.

— Сам.

— Это не предложение.

Дробышев уже поднялся. Ошеломлённый, но целый. На запястье проступали красные следы пальцев.

Верещагин смотрел на Андрея без прежней сухости.

— Вы применили первый ряд.

— Я его уронил.

— Без движения потока вы не удержались бы.

— Я не видел света, — сказал Ростовцев.

— Внутренний путь редко светится снаружи, — ответил поручик. — Но я почувствовал отклик.

Бельская вытащила серебряный диск. Тот загорелся раньше, чем коснулся груди Андрея. По стеклу прошли неровные линии, собрались в центре и снова рассыпались.

— Носилки, — приказала она.

— Дойду.

— Бобров.

Санитар шагнул к Андрею.

— Не надо меня нести через весь плац.

— Тогда я велю связать вас с носилками для надёжности.

Гребнев сказал:

— Андрей Сергеевич, это приказ врача.

— Он мне не начальник.

— На моей базе врач начальник всем, кто лежит.

Пришлось лечь.

Пока носилки несли к лазарету, Андрей видел лица матросов. Тренировка остановилась. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — со страхом. Для них он перестал быть только человеком с невозможным оружием. Теперь невозможность поселилась в нём самом.

Бельская закрыла дверь процедурной перед Гребневым.

— Капитан может ждать.

— Я командир базы.

— Здесь командую я.

Она оставила внутри Верещагина как специалиста и Боброва как санитара. Ярославцев вошёл без разрешения; доктор посмотрела на него, но выгонять не стала.

Андрею сняли рубаху. Серебряные пластины положили вдоль позвоночника, на грудину, под ключицы. Между ними протянули тонкие провода. Бельская включала контур по частям.

Каждый раз линии искали новый путь.

Обычная схема должна была замкнуться через грудной узел, уйти к животу и конечностям. У Андрея поток начинался вдоль позвоночника, распадался на мелкие ответвления, исчезал в старых рубцах и возникал снова там, где прибор не ожидал.

— Это могло остаться после вчерашнего всплеска? — спросил Ярославцев.

— Могло запуститься вчера. Но сейчас он использовал внутреннее усиление в ответ на угрозу равновесию.

— Угрозы жизни не было.

— Организм не читал программу занятия.

Верещагин стоял у изножья.

— Сила небольшая. Первый ученический отклик. Но распределение правильное: спина, таз, плечевой пояс. Как будто тело повторило знакомое движение и само нашло, чем его усилить.

— Ему сорок семь, — сказала Бельская.

— Я помню.

— Нет. Вы произносите число. Я вижу ткани. Новые каналы не должны прокладываться так быстро. Они рвутся, дают лихорадку, кровоизлияние, остановку сердца. Здесь есть раздражение, но нет разрыва.

Андрей приподнял голову.

— Можно по-человечески?

— Ваше тело начало делать то, чему местных учат с детства.

— Почему?

— Не знаю.

— Что теперь?

— Лежать.

— Потом?

— Наблюдать.

— Потом?

Бельская сняла очки.

— Андрей Сергеевич, вы хотите расписание освоения невозможного явления. У меня его нет.

— Значит, составьте.

— Для начала я составлю расписание ваших анализов.

Ярославцев спросил:

— Он сможет повторить?

— Сегодня — нет.

— Завтра?

— Если кто-нибудь завтра толкнёт его ради проверки, я сама покажу внешний путь. На этом человеке. Посмертно.

Следователь принял предупреждение без улыбки.

К вечеру боль ушла, осталась тяжесть между лопатками. Температура поднялась до тридцати семи и восьми. Бельская поставила рядом с кроватью графин воды и велела Боброву измерять пульс каждый час.

Гребнев пришёл после отбоя.

— Дробышев цел, — сообщил он. — Запястье ушиблено. Просил передать, что в следующий раз будет стоять шире.

— Следующего раза не обещаю.

— Доктор тоже.

Командир сел на привычный стул.

— Сигнал утром был от поисковой группы. Нашли часть имущества патруля у каменной гряды. Людей нет.

— Что нашли?

— Полевой барьер, два вещевых мешка, сигнальный пистолет. Всё сложено. Не брошено.

— Кровь?

— Нет.

— Следы борьбы?

— Нет.

— Значит, их либо заставили снять груз, либо они сами готовились идти туда, где он мешал.

— Оболенский считает так же.

— Разумный человек, когда не разговаривает.

Гребнев погладил бороду.

— Сегодня на плацу вы тоже были разумным, пока не решили не падать.

— Рефлекс.

— Самые опасные решения часто так называются.

Он вынул из кармана маленькую деревянную щепу. Та самая мишень, разбитая Дробышевым. Положил на тумбу.

— Верещагин говорит, у вас появился внутренний путь. Бельская говорит, ничего ещё не появилось, а только начало появляться. Ярославцев говорит, до распоряжения Петербурга считать вас одновременно человеком, уликой и государственной проблемой.