Служба продолжается (СИ), стр. 132

Тучкова задержалась с Ушаковым только до контрольного измерения. Отклик между пустым гнездом и новым упором сохранялся после того, как Андрей ушёл. Это было важно: он не становился человеком, обязанным всю жизнь стоять возле устройства, чтобы оно работало. Рамка открыла артиллерии короткое окно, не новую вечную защиту. На следующем листе Варвара прямо указала: подача от Андрея была разовой, воспроизводимость не установлена, опасность для его сердца подтверждена врачом. Гуров поставил подпись. Вчера такую формулировку Данилевский, возможно, счёл бы испорченной статистикой; теперь она не позволяла превратить раненого в штатную часть прибора.

Из моря существо словно попыталось вернуться в прежний след, но теперь одна широкая присоска наталкивалась на полосу сопротивления. Игнатьев видел открытый край панциря и не знал, сколько продержится помеха. Запросил два подтверждения свободного угла, оба пришли. Второе орудие, полностью испытанное после ремонта, дало первый за эту ночь прицельный заряд по новой дуге. Плита разошлась возле старого каменного волнолома; не настолько, чтобы тело потеряло движение, достаточно, чтобы Кулешов успел снять людей с крайней стенки. Первое орудие затем ударило по открывшемуся подвижному краю, пока Зябликов следил за защищённым местом подающего. Смерть Егорова не стала героической причиной всякого последующего решения. Она конкретно изменила то, как этот расчёт работал дальше.

Андрея внесли в перевязочную, где Бельская считала его пульс молча. Отсчёт всё время сбивался. Она посмотрела на Авдотью и велела приготовить то, что оставила у третьего колокола: горячую ткань, противошоковое средство и записи о его прежних перебоях. Никаких чудесных исцеляющих магов в комнате не было; операторы работали на берегу и сами нуждались в смене. Доктор остановила кровь, проверила слух и попросила Плеханова назвать дату. Он сказал «третье ноября» и добавил, что может перепутать год. «Год пока неважен. Где вы?» — спросила она. «Там, где мне велели быть после того, как я перестал слушаться». Она не улыбнулась и занесла спутанность ответа в карту.

За ширмой лежал Гребнев. Операцию ему только готовили, спасение командира после обвала не давало раненой ноге самой срастись. Когда санитар вынес грязную шинель, Андрей узнал на ней мелкие белые частицы, такие же, как у батареи. Бельская приказала не приносить одежду из опасной зоны на чистый стол, даже если человеку хочется видеть доказательство, что он выжил. Чужая пыль, возможно, была безвредной после высыхания. «Возможно» пока требовало закрытого мешка.

Карпов сел на табурет рядом и настоял, чтобы врач осмотрела и его. Она нашла ушиб плечевого пояса без очевидного перелома, наложила повязку и велела не возвращаться к тросам до повторной проверки. «Некому там без меня», — сказал боцман. «Вашему боцманмату есть кому», — ответила Бельская и позвала Кулешова как человека, который уже принял его отделение. Карпов впервые за ночь не спорил. Позже, когда раненый матрос Буторин попросил узнать о своих вещах, он нашёл им другого занятого службой человека; помочь можно было и без недействующего плеча.

У дверей Андрей задержал Ростовцева, пришедшего с временным листом связи. Ему хотелось спросить, сумел ли тот удержать рычаг при обратном ударе, но вместо этого он спросил: «Я не оставил тебя с замкнутой линией?» Ростовцев показал положение стяжки и две подписи наблюдателей. Рычаг зафиксирован только на испытанный срок; команда у источника может разъединить его без нового касания человека к опасному месту. Андрей кивнул. Воображение, у которого оставалось мало кислорода, пыталось рисовать новую ловушку для каждого знакомого имени; лист со временем и подписями на несколько минут заставил его замолчать.

Сомов получил сразу две карты: штатную с ровными очертаниями гавани и новую, где вокруг большого тела белел узкий излом. Излом не был пробоиной, куда надо целиться наугад; его ширина менялась с каждым ударом животного о камень. Игнатьев просил последовательных наблюдателей с трёх точек, иначе два исправных орудия будут стрелять быстрее, чем узнают результат. Сомов отдал ему право ждать сектора и приказал флотскому дозору отмечать, если между батареей и целью вернётся хоть одна лодка. Большой бой не отменил ни одной из маленьких прежних опасностей.

Тучкова добралась до штабного стола уже с новым бинтом. Черкасский предложил ей отдохнуть, она попросила сначала записать положение нижнего контура. После разрыва трёх участков его питание не исчезло: поток стал менее сильным, зато шёл даже там, где прибор раньше отмечал отлив. Значит, удачная перенастройка не выключила «Белую борозду». И если сегодня удастся отбить большое тело, завтра рядом с людьми останется иное, более слабое, но устойчивое место опасности. Черкасский не потребовал написать в донесении «трещина закрыта» ради столичного спокойствия. Он спросил, какие посты понадобятся зимой, если она останется. Варвара ответила, что сможет перечислить их только после новых измерений.

У кровати Гребнева дежурная сестра Валентина Михайловна Елагина назвала врачу давление, частоту дыхания и час последнего ответа пациента. Бельская больше не могла стоять одновременно у Андрея и командира базы; Елагина вела точную запись и звала её только при изменении. Из штабной записки пришёл вопрос, сможет ли Гребнев передать приказ своим голосом. Врач ответила за него: сейчас нет; временное командование действует. Попытка разбудить его ради красивой подписи означала бы вмешаться в лечение человека, спасённого большим трудом. Сомов получил записку и продолжил отдавать свои распоряжения без ссылки на чужую волю.

Авдотья вернулась с коридора, где ждала Акулина Попова с кипятком для перевязочной. Старуха не спрашивала, можно ли делать что-нибудь героическое. Она привезла горячую воду, потому что в школе печь работала, а здесь горючее уходило на другие нужды. В котле плескалось столько, сколько подняли две женщины вместе. Елагина поблагодарила и велела поставить его не рядом с дезинфицирующим столом, а у двери, чтобы не обжечь людей, выносящих носилки. Нормальная жизнь долго сопротивляется катастрофе такими вещами: кипятком в нужном месте и просьбой больше не входить через мокрый проход.

Ушаков после работы у рамки обнаружил на внутренней стороне перчатки тёмную полосу. Ожога не было; признак мог остаться от старой смолы на гнезде. Гуров снял ему часы смены и вызвал другого наблюдателя не потому, что испугался за всю операцию, а потому, что молодой человек уже второй раз за два дня преуменьшал боль в пальцах. Шахова к прибору не вернули: он ещё не оправился после первого вала. Магическая оборона на карте выглядела непрерывной и сильной, в действительности держалась на двух рабочих опорах, нескольких усталых специалистах и человеческом умении сказать «следующая смена». Сомов добавил резервных солдат к их обычной охране, чтобы операторы могли хотя бы есть по очереди.

На сухом уступе Чирков принял новый сигнальный колокол. Он сам видел, как Гребнева выносили из обвала, и теперь звук медного языка вызывал в памяти ответ командира сквозь щель. В первый раз он ударил не по приказу, а проверяя, сможет ли работать после этого воспоминания; стук был слабее обычного. Кулешов подошёл и попросил повторить сигнал дважды, как положено. Второй звучал достаточно ясно, его услышали у моря. Чирков не получил речей о мужестве, только объяснение, что у поста есть запасной связной, если руки откажут позже. Наличие смены позволило им обеим рукам перестать дрожать.

Андрей услышал колокол сквозь ткань, которой Бельская прикрыла ему глаза от белого света. Теперь его пытались лечить покоем; берег, судя по выстрелам, ещё не готов был отдыхать. Он сказал доктору, что в прошлой службе ему не раз приходилось оставлять чужих людей под огнём, пока уносили его самого. Бельская ответила, что здесь не чужие: Карпов уже отправил ему устное распоряжение лежать, и в подтверждение приложил к нему собственную испорченную повязку. Андрей увидел в этом не шутку над раненым, а право другого взрослого человека потребовать от него того же, чего он требовал у своих бойцов.