Служба продолжается (СИ), стр. 103

Ростовцев присоединился к нему у калитки. Мичман спросил, может ли вчерашняя ночь означать, что за нижней дверью тоже есть люди противника. Андрей ответил, что те, кто пришёл, знали слишком много о береговых путях и слишком мало, по-видимому, об одном другом: поле осталось тихим даже при открытом водосливе. Если они хотели его запустить, просчитались. Если их целью был иной предмет, могли успеть взять его, пока гарнизон смотрел на воду. Оба вывода оставались версиями.

— Что будем делать? — спросил Ростовцев.

— Вы — проверять утреннюю опись. Я — лечиться, пока допуска нет. И передать вам схему, где мои догадки отделены от того, что видел Климов.

Утреннюю опись начал Савельев, который считал оружие так же, как Климов считал минутные расхождения: то, что не сходится, нужно обозначить до исправления. Помимо Андреева патрона расходовали ещё три местных у наружного знака. Два ушли в воздух после ошибочного окрика, один — по бегущему человеку и попал в деревянный столб. Гребнев требовал разбора этих выстрелов без одинакового осуждения. Испуганный караульный в темноте и сознательный обстрел незнакомого человека не одно и то же. Позднее они смогут решить, кто нарушил приказ. Сейчас точная цифра охраняла живых от рассказа, будто на острове вели большой победоносный бой.

В списке госпитальных вещей Авдотья Ниловна обнаружила пропажу одного одеяла и прибавление двух чужих. Под своими одеялами у них умирали люди; чужие привезли из домов при эвакуации, и нужно будет вернуть их хозяевам. Она составила лист с цветом ткани и именами, не разыскивая вора. Андрей помог прочитать маркировку на том одеяле, которое прятало медицинскую сумку с последней перевязкой для Чеснокова. Разыскивать украденную катушку было важнее, но без этой маленькой описи больному назавтра не хватило бы стерильной повязки. Он понял, почему Авдотья не уходила на совещания: её война проходила возле каждого шкафа.

Сомов послал к сараям дозор с приказом не ломать двери, пока не выяснят, есть ли внутри обычные рыбацкие снасти и чьи это вещи. Незаконный груз рядом с бедным хозяйством слишком легко превращал владельца в чужого пособника. Андрей слышал, как капитан объясняет это младшему офицеру: «Если там наш противник, нужен свидетель и целый след. Если не наш — не делайте врага из человека, который зимой чинит сети». Офицер повторил приказ; Рыжов взял с собой сухой планшет для записи показаний. У него уже получалось сообщать о неизвестном без попытки назвать неизвестное знакомым.

Мичман кивнул. Андрей задержался взглядом на будке связиста: починенный провод снова шёл к морю, но никто больше не сушил над свечой мокрую ленту, проверяя разницу в одну минуту. Чтобы эта смерть имела значение в работе, требовалось не клясться поймать любого удобного виновного, а сохранить записанные им несовпадения и пройти по ним до конца. В блокноте Климова нумерация лент не прерывалась, даже когда на станции гас свет. Тот не знал, кто будет читать его бумаги, но делал работу так, чтобы чужой человек мог продолжить. Теперь Ростовцев знал, с какого номера начинать.

Под камнем продолжал работать нижний ритм. Он не ускорился и не затих. На берегу люди впервые за ночь отвечали ему не одиночным выстрелом и не чудом, а сменой постов, проверкой имён и решением не открывать следующую дверь вслепую. В рапорте ещё оставалось много пустых строк, и ни одна не должна была заполняться раньше фактов. Их предстояло искать вместе, даже там, где правда не понравится своим.

Интерлюдия IV "Пятый год"

Санкт-Петербург, Зимний дворец, 30 октября 1890 года

Николай IV Кириллович держал фотографическую пластину против окна, пока изображение не перестало походить на чернильное пятно. Снимок был сделан в плохом свете. На столе рядом с обрезанным куском неизвестной ткани лежали металлическая вещь со слишком ровными краями и несколько патронов, виденных сбоку. Пластину прислали с севера не для придворного любопытства; в сопровождавшей её описи перечислялись печати, ящики и люди, отвечающие за каждый. Император всё же рассмотрел её так, как смотрят на письмо от чужого человека: сперва пытаясь понять, для чего его доставили именно тебе.

Снимок попал в столицу ещё с прежним курьером и лежал под печатью до короткой нынешней телеграммы. Посылать новое стекло через половину России за одну ночь никто не умел, хотя придворные рассказы позднее легко сделают из этого красивое доказательство проворства Канцелярии. Николай снял печать только после сообщения Черкасского о живом неизвестном человеке и гибели людей возле устройства. На обороте конверта стояли три подписи тех, кто при доставке удостоверил, что стекло не подменено. Ещё одну государь поставит сам, возвращая вещь в сейф: неизвестное происхождение предметов не освобождало служащих от вполне известной ответственности за хранение.

О Черкасском в телеграмме было написано мало. Действительный тайный советник оставался на Соловках по личному решению и просил не приближать к оборудованию гражданских наблюдателей до окончания разбора гибели одного матроса и одного телеграфиста. Слово «просил» не обманывало Николая. Человек, который составил эту фразу, ещё до его рождения научился добиваться того, что считал необходимым, вовсе не повышая голоса.

— Гавриил Андреевич впервые просит меня не присылать людей на опыт, — сказал государь. — Обычно он просит прислать сразу троих.

Полковник Сергей Николаевич Орлов-Давыдов стоял у другой стороны стола. Командир «Золотого Овна» не разглядывал пластину без приглашения, хотя от его службы обычно ждали интереса ко всему, что могло открыть в столице ещё один проход. Сегодня его внимание было приковано к императорской руке: Николай держал стекло голыми пальцами, совсем близко к краю.

— На Соловках погибли люди, — ответил полковник. — Он наверняка рассчитывает, что вы это прочтёте до других строк.

Николай опустил пластину. В отчёте уже было два имени — Савелий Нестеров и Илья Климов — и три графы, пока закрытые пометкой «проверяется». Следующий курьер привезёт новые имена. Отдалённость базы делала перечисление аккуратным, но не менее человеческим. Он попросил секретаря выписать, какие семьи уже уведомлены, и не выдавать столичным ведомствам извещения о смерти раньше северного командира. Секретарь пометил поручение карандашом, не дожидаясь особой печати.

Из второй папки выпала тонкая записка о незнакомце. «Мужчина, предположительно прибыл из иного времени; участие в событиях документировано; личный статус определён временно». Император в последний раз слышал такое объяснение от профессора, желавшего получить деньги на новую установку. Профессору хватило одного вопроса о погрешности прибора, чтобы забыть свою уверенность. В этот раз записка была подписана Черкасским и Бельской отдельно. Разница была существенной: врач писала о сердце, ожогах, медицинском запрете, а не о чудесном даре. Николай поверил прежде всего ей.

— Если это подделка, она прекрасно организована, — произнёс он.

— Поэтому её опасно считать подделкой, государь.

Полковник заговорил о запасных выходах из дворца, и Николай прервал его движением руки. О личной безопасности они поговорят после того, как он поймёт, кому послужит само известие. Неизвестный человек может стать свидетельством преступления, надеждой исследователя, угрозой придворного оракула или удобной чужой легендой. Пока северяне не дали ему даже собственного российского чина. Это было разумно. У власти есть не только желание присвоить, но и привычка объявлять принадлежащим ей то, чего она не понимает.

— Насколько опасен для трона Черкасский? — спросил Николай.

Орлов-Давыдов не притворился, будто вопрос застал его впервые. Он отвечал за государя, не за душевное спокойствие Гавриила Андреевича.

— Если бы он хотел убрать вас, государь, я узнал бы об этом слишком поздно.

Император усмехнулся. Звук вышел коротким; полковник не поддержал улыбку. Слова не были обвинением. За долгие годы Черкасский научился двигать ведомства так, что приказ выглядит естественным продолжением вчерашней необходимости. Николай мог удерживать такой порядок только пока видел его целиком и не отдавал одним рукам решения о преемнике.