Луна в тумане, стр. 60
— Раз он ничего не помнит… — повторил сёгун.
И замолчал.
Обмирая от собственной дерзости, я объявил во всеуслышанье:
— Я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, провел и завершил официальное дознание на предмет предполагаемого фуккацу. В результате дознания доподлинно установлено, что подвергнутый допросу Сэки Осаму, старший дознаватель упомянутой службы, по-прежнему является тем, кем был ранее. Фуккацу не произошло, допрошенный не нуждается в грамоте для подтверждения личности.
И я возвысил голос:
— Дознание завершено.
На лице сёгуна начало проступать понимание. А вместе с ним — улыбка, от которой я чуть не ударился в паническое бегство. Было видно, что Кацунаге невтерпёж. Он даже подпрыгивал на месте, словно это могло ускорить время и приблизить вожделенный результат.
— То есть, моление, вознесенное по моему приказу, было услышано? Будда Амида внял ему? Голова отрублена, но фуккацу не произошло?!
Он расхохотался. Клянусь, это был хохот сумасшедшего! Нельзя так думать о великом сёгуне, но мне вспомнилось слово, выдавленное первым министром: «Безумец!»
Хохот оборвался так же резко, как и разразился.
— Да! Да! Тысячу раз да!!!
Сёгун обернулся ко мне:
— Вы достойны награды, Рэйден-сан! Я в вас не ошибся. И в вас, Сэки-сан. Я выполню все свои обещания относительно вашего возвышения.
И, без перехода:
— Верните мой меч!
Сэки Осаму с поклоном протянул меч, уложив его на предплечья. Сёгун нетерпеливо, без всяких церемоний схватил оружие и развернулся ко входу в храм.
— Эй, ты! Подойди!
На негнущихся ногах Кацура Тадамунэ приблизился. Лицо его словно облили молоком.
— Стой ровно! Не двигайся.
Тадамунэ замер, вытянувшись.
— Знай, это великая честь!
Свистнул меч. Удар сёгуна не был столь точен, как у господина Сэки. Брызнула кровь, Тадамунэ страшно захрипел, схватился обеими руками за распоротое горло и упал на колени. Наносить второй удар сёгун не стал. Просто стоял над самураем, храпящим, как загнанная лошадь, и с интересом смотрел, как кровь толчками выплескивается меж скрюченных пальцев. Хрип стал тише, перешел в надсадное бульканье. Тадамунэ завалился набок, пальцы его бессильно разжались, и кровь свободно хлынула на доски пола.
Взгляд несчастного остекленел.
Сёгун победно вскинул над головой окровавленный меч — и выронил его, едва не располосовав себе ногу. Ошарашенно заморгав, он схватился обеими руками за горло — точь-в-точь как ранее Тадамунэ.
— За что, великий господин?! — в отчаянии просипел он. — За что?!
И с ужасом уставился на тело у своих ног.
На свое бывшее тело.
2
Одна печать, две подписи
Я отвел взгляд от перерожденца.
Заставил себя вновь посмотреть на тело святого Иссэна, на его голову, откатившуюся к ступе. Ровный срез шеи блестел в свете свечей. Темная, твердая на вид плоть больше всего походила на черное дерево, из которого другой святой по имени Гэнсин вырезал статую будды более шести веков назад.
И ни капли крови.
Ни на срезе, ни на полу, ни на рясе монаха.
Клинок меча, когда Сэки-сан возвращал оружие сёгуну, также был девственно чист. Не будь сёгун так опьянен преступной мечтой, не будь он ослеплен ложной надеждой, он бы тоже заметил это.
Плоть, похожая на сухое дерево; отсутствие крови; тело, оставшееся сидеть после удара, — во что ни ткни, все было истинным чудом. Не знаю, проявилось тут милосердие будды Амиды или его чувство юмора, если оно присуще буддам. Но одно я знал точно: когда мы вошли в павильон Анкокудэн, святой Иссэн к этому времени уже был мертв. Он был мертв, наверное, не первый день. То, что я поначалу принял за напряжение мышц, несвойственное для медитаций старого настоятеля, было на самом деле трупным окоченением.
Сэки Осаму обезглавил мертвеца.
— Вот ведь, — бессмысленно произнес перерожденец. — Ишь ты!
И в дальнем углу храма открылась потайная дверь.
— Мои упрямые провинциалы! — судя по всему, первый министр Танидзаки пребывал в отличном расположении духа. — Верность и честь во плоти! Надеюсь, в данном случае фуккацу вы не откажете мне в оформлении грамоты о перерождении?
Он воздел руку к потолку:
— Самым законным образом! Закон, как известно, превыше всего! Я бы очень хотел, чтобы эту грамоту составили и подписали именно вы, и никто иной.
— Кто из нас? — не спеша согласиться, спросил господин Сэки.
— Оба! Одна печать, две подписи. Такое возможно?
— До сих пор такого не делалось, — лицо старшего дознавателя, и ранее каменное, окаменело совсем, хотя это и казалось невозможным. — Но закон не запрещает подобное оформление грамоты прямым образом. Если подпись дознавателя Рэйдена будет стоять первой, я не возражаю.
— Почему так? — Танидзаки стал серьезен.
— С первого спрос больше, — тем же тоном ответил Сэки Осаму.
— Разумно, — согласился первый министр, хотя я не видел в этом ничего разумного. — После того, как грамота будет подписана, а Ода Кацунага-второй обретет все полномочия великого господина, вы, Сэки-сан, как прямой вассал сёгуна, будете повышены в разряде до ранга хатамото [32]. Ваш ранг гокэнин перейдет к дознавателю Рэйдену.
Хатамото, подумал я. Новый, более высокий ранг давал господину Сэки право аудиенции у сёгуна и право носить оружие в его присутствии. Почему-то я был уверен, что старший дознаватель никогда не захочет воспользоваться своими правами.
Сам я тоже не слишком ликовал, став прямым вассалом сёгуна. Среди моих знакомых в Акаяме было несколько гокэнин — люди знатные, но бедные. Чтобы обеспечить свои семьи, они выращивали поющих цикад или делали на продажу изящные фонарики. Кое-кто продал статус, приняв в семью сына богатого купца и сделав его наследником, — в первую очередь, наследником звучного титула. Такое усыновление стоило от двухсот до тысячи рё золотом, что вполне окупало некоторую сомнительность поступка.
— Ваши жалованья, — добавил Танидзаки, — будут увеличены в полтора раза. Если у вас есть долги перед торговцами, их спишут отдельным указом.
Мы пали на колени, благодаря за милость.
— В два раза, — внезапно сказал перерожденец.
— Что, простите? — не понял первый министр.
— В два раза, — повторил сёгун, вернее, самурай Тадамунэ в его теле. — Это хорошие люди. Гостеприимные. Их жалованья следует увеличить вдвое.
— Будет исполнено, — откликнулся Танидзаки.
И я возблагодарил небо за те кувшинчики саке.
— Как только все дела будут завершены, — первый министр повернулся, чтобы идти, и махнул самураю Кейдзи, остолбеневшему у дверей, дабы тот сопроводил перерожденца, плохо понимавшего, где он и куда надо идти, — вы со всеми почестями отбудете в Акаяму. Впрочем, я всегда буду рад видеть вас.
Уезжайте и не возвращайтесь, понял я.
Когда Танидзаки направился к выходу, будда Амида — черная статуя на золотом фоне — проводил его равнодушным взглядом. Правую руку Амида протягивал к безголовому телу старого монаха, делая жест, каким он обычно приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости. Пожалуй, это была единственная справедливость, возможная здесь и сейчас.
3
Красные листья клёнов
Дома, как известно, и пустой рис вкуснее, чем кабанья печенка в чужих краях.
В Акаяму мы вернулись без приключений. Плыли на попутном торговом корабле, направлявшемся в Имахару с заходом в наш порт, груженом и тихоходном. Это удлинило время плавания — впрочем, ненадолго, хотя каждый лишний час рядом с ящиком, в котором лежало бездыханное тело святого Иссэна, казался нам неделей, а то и месяцем. Господин Сэки от ящика не отходил ни на шаг, словно боялся, что груз украдут прямо в море. Было видно, что для него близость этого своеобразного гроба, запечатанного высшими государственными печатями, — тяжкое переживание, отчего старший дознаватель все время молчал и был мрачней обычного.