Луна в тумане, стр. 58
Сэки Осаму умолк, не закончив фразы.
— Вы хорошо подумали о последствиях? — лицо первого министра выражало плохо скрываемое неудовольствие. — Сёгун весьма раздражен вашим поведением. Вряд ли к завтрашнему утру его настроение улучшится. Скорее наоборот.
— Я останусь здесь. И приму любые последствия.
— Что ж, удачи вам.
В голосе Танидзаки звучало разочарование.
Вот же, подумал я, когда мы остались одни. Сегодня мы ухитрились вызвать гнев сёгуна, а следом — первого министра. Осталось только вызвать гнев божественного императора. Хорошо, что будда Амида не подвержен низменным страстям. А то, небось, тоже разгневался бы на нас.
Нашел бы, за что.
3
«Вы меня разочаровали!»
…был уверен, что не смогу заснуть.
И вот, пожалуйста: вскинулся на футоне под звон храмовых колоколов, отчаянно моргая. Перед глазами все еще сверкали мечи и горело небо. В лицо брызгала горячая кровь, хрипели умирающие и молчали мертвецы. Во сне я снова был в Фукугахаме. Только Фукугахамой на этот раз стала вся Чистая Земля: сбылась мечта сёгуна.
Кошмар ожил.
Едва мы с господином Сэки успели привести себя в порядок, как со стороны ворот до наших ушей долетел стук копыт. Он быстро приближался, сопровождаемый топотом человеческих ног. Я вспомнил, что на храмовую территорию не въезжают верхом — и сделал кое-какие выводы о том, кто приближается и в каком настроении.
Переглянувшись, мы поспешили убраться в главной комнате — вряд ли гости решат посетить спальни! — и заняли позиции напротив входа, готовые пасть ниц.
— Великий господин!
— Поднимитесь. У меня есть кому бить поклоны.
В голосе сёгуна звучало раздражение. Еще не гнев, но было ясно, что и гнев не заставит себя долго ждать.
Сегодня Кацунага был одет во все черное: два кимоно, верхнее и нижнее, накидка с плечами-крыльями — и даже шляпа с петельной завязкой, плотно охватывающей узкий подбородок. Что бы это значило?
Вряд ли намерение дать нам годовое жалование в десять тысяч [31] коку риса.
— Я дал вам время пораскинуть мозгами. Надеюсь, вы нашли решение, как соблюсти закон и при этом оформить необходимые грамоты? Напоминаю, там должно быть указано, что перерожденные монахи — по-прежнему монахи. Вы готовы это сделать?
— Умоляю простить скудоумных, великий господин! — старший дознаватель принял удар на себя. — Мы не нашли такого решения. Боюсь, что его вообще не существует.
На самом деле решение, конечно же, существовало. Оно было настолько простым и очевидным, что я искренне дивился, почему сам сёгун до него не додумался. Впрочем, не зря говорят: хочешь что-то надежно спрятать — положи на самом видном месте.
Все по закону?
Отлично!
Дознаватель службы Карпа-и-Дракона — господин Сэки, я или любой другой — честно проводит дознание и выписывает грамоту, что монах Ёсай в результате фуккацу занял тело своего убийцы, самурая Маэда Хиромото. Теперь он Маэда Хиромото-второй со всеми его правами и обязанностями.
Подпись, печать, дело сделано.
После чего сёгун приказывает Хиромото, как своему вассалу, немедля принять постриг и взять монашеское имя Ёсай. Новоиспеченный самурай исполняет приказание и снова становится монахом Ёсаем, которому сёгун приказывает продолжить моление, прерванное перерождением. Деваться монаху некуда — если он подчинился в первый раз, подчинится и во второй, и в третий, возникни в том нужда…
Если я до этого додумался, то господин Сэки и подавно. Да мы ли одни? Но только не сёгун! Он не ищет обходных путей и изящных решений. Его путь — прямой, как стрела. Путь силы и власти. Он требует повиновения и исполнения, а когда не получает желаемого — впадает в безудержную ярость.
Мы легко могли бы отвратить от себя грозу, подсказав сёгуну решение. Уверен, господин Кацунага был бы доволен и возвысил бы нас, как обещал. Вот только этой подсказкой мы на шаг приблизили бы сёгуна к достижению его цели, а Чистую Землю — к гибели.
— Вы меня разочаровали.
Он помолчал и добавил:
— Я на вас рассчитывал.
Я понимал, почему сёгун приказал доставить в Эдо именно нас. Мы бились с ним плечом к плечу, бились насмерть! Делом доказали свою преданность. Сёгун не сомневался: те, кто был с ним в Фукугахаме, желают того же, что и он. Ему и в голову не приходило, что люди, познавшие кровавый бой, могут вспоминать огненный, текущий кровью ад не с восторгом, а с ужасом!
— Следуйте за мной.
Снаружи ждала свита. Лошадей при них имелось всего три: вороной жеребец для сёгуна и две нервных кобылы, уж не знаю чьи. Шесть самураев были вооружены, как и сам сёгун, стальными мечами в дорогих лаковых ножнах. Шесть носили обычные плети. Поодаль жались сторожа-соглядатаи Кацура Тадамунэ и Кира Кэйдзи. Вид оба имели помятый, но бодрый.
Я знал, куда нас отведут.
4
Удар мечом
К павильону Анкокудэн вели четыре широкие ступени из белого камня, а малую крышу над входом поддерживали четыре колонны — напоминания о четырех благородных истинах. Выше располагалось Колесо Учения с двумя газелями по бокам.
Увы, разглядеть всё в подробностях и восхититься должным образом нам не дали: сёгун быстрым шагом вошел, нет, вбежал в храм, и нам пришлось поспешить за ним. Я не оговорился: павильон Анкокудэн фактически представлял собой отдельный храм, вдвое больший, чем хорошо знакомый мне храм Вакаикуса. Про внутреннее убранство и говорить нечего: роскошь? Здесь она выглядела на удивление уместной.
Утонченность. Соразмерность. Благоговение.
При взгляде на позолоченный задник ажурной ковки за спиной будды Амиды — солнечный диск, окруженный облаками, похожими на пышные соцветия — возникала мысль не о богатстве, а о восходящем солнце истины. Этому способствовало и слабое сияние, которое вопреки всему исходило от темной статуи будды.
На стенах — панели с расписными орнаментами: птицы, листья, цветы — символы жизни и возрождения. Живые цветы в вазе. Десятки горящих свечей. Семь чаш с дарами: вода питьевая, вода для омовения, вода душистая, как символ преданности…
Тлеющие благовония.
Смешиваясь под сводами, запахи рождали дивный аромат. Должно быть, так пахнет умиротворение. Вдыхая его, хотелось отринуть все тревоги, сесть в позу для сосредоточения, смежить веки, успокоить сердце — и устремиться духом и разумом туда, где ждет нас само милосердие в облике будды.
Похоже, дух того человека, кто застыл перед алтарем на дзабутоне — квадратной подушке для медитации — пребывал сейчас в этих благословенных краях.
— Эй, монах!
Сёгун в раздражении шагнул ближе к святому Иссэну. Протянул руку, желая грубо встряхнуть старого настоятеля за плечо, но в последний момент передумал.
— Третий день сидит! — обернулся Кацунага к нам. — Или четвертый? Не помню. Сидит и молчит! Заснул, что ли? Ему велено было просить Амиду, а он… Хоть бы колотушкой погремел, что ли!
«Он не спит», — хотел доложить я сёгуну, но промолчал. Что-то смущало меня, раздражало, как соринка, попавшая в глаз. Поза святого Иссэна? Не раз и не два я заставал старика погруженным в медитацию. Он всегда выглядел полностью расслабленным. Сейчас же…
Напряжение.
Я впервые видел святого Иссэна напряженным. Казалось, под рясой он весь одеревенел, сделавшись копией черной статуи.
— …я не намерен более терпеть подобное неуважение! Эй, монах! Обращаюсь к тебе в последний раз! Отвечай: будда Амида услышал твою молитву? Внял ей?!
Вопросы сёгуна остались без ответа.
— Молчишь? Что ж, у меня есть верный способ это узнать!
Сёгун повернулся к нам. С опозданием я отметил, что свита предусмотрительно осталась снаружи. Лишь вчерашние знакомцы — Тадамунэ и Кейдзи — замерли в дверях, охраняя вход. Оба тоже прикидывались статуями, стараясь не дышать.