Луна в тумане, стр. 51
— Ты кто?
Самураи, тащившиеся за мной, тоже остановились. Подходить к нам они не стали — не видели причины. В конце концов, еще у ворот нам сказали кликнуть служку, если мы будем в чем-то нуждаться.
— Меня зовут Нитто, господин, — еле слышно пробормотал монашек.
Кролик, подумал я. Вспугнутый кролик. И зубы наружу торчат.
Сказать по правде, я едва не расхохотался, услышав имя монашка. В отрочестве, тайком от святого Иссэна, я дважды или трижды, уже не помню, бегал смотреть спектакль «Политическое происшествие годов Кёва: солнце, луна и звезды». Несмотря на зубодробительно скучное название, спектакль был скандальным. В нем публике демонстрировалась история красавца-монаха Нитто, который имел множество любовных связей с прихожанками, включая девушек, служивших княгиням, женам чиновников высших рангов и даже — о ужас! — наложницам самого сёгуна. В итоге хитроумный инспектор по надзору за храмами подослал к Нитто приманку — дочь своего вассала — и после бурной ночи, когда монах заснул, девица похитила письма, которыми обменивались с Нитто его женщины.
Суд принял доказательства к сведению.
Монаха сослали в холодные земли, где он вскоре умер от голода. Его любовниц, согласно уставу «служащих дальних покоев», приговорили к бессрочному домашнему аресту. Не выдержав этого, кое-кто из женщин покончил с собой.
Короче, увлекательный спектакль, особенно для зеленого юнца.
Когда я, не выдержав, признался в грехе святому Иссэну, старик не стал меня бранить. Засмеялся, отвесил легкий подзатыльник и уведомил, что настоящее имя красавца-монаха — Нитидо, а женщин, что понесли от него, Нитто — в смысле, Нитидо — понуждал избавиться от плода.
И вот: передо мной монашек-красавец. Соблазнитель!
— Ты убираешься в этом павильоне?
— И здесь тоже, господин. Здесь — дважды в день, утром и вечером.
Боясь заглянуть мне в лицо, он согнулся в три погибели, окончательно превратившись в горбуна.
— Как давно ты это делаешь?
— Более года, господин. Не подумайте, у меня есть разрешение!
Разрешение, отметил я. Ему разрешено входить в павильон, когда там идет моление, о чем бы ни молились. Мне запрещено, Сэки Осаму запрещено, а ему, значит, можно.
— Что делает сейчас святой Иссэн?
— Молится, господин.
— О чем?
— Не знаю, господин.
Я бросил взгляд на самураев. Они скучали: один подкидывал и ловил камешек, другой щелкал пальцами, что-то напевая. Песня была мне не слышна, значит, и наш разговор с монашком был самураям не слышен.
— Ты не слышал, о чем он молится?
— Да, господин.
— Врешь!
— Он сидит в медитации, господин. Он молчит.
— А раньше?
— Он все время сидит. Все время молчит.
— С самого приезда?
— Да, господин.
— Ты убирался здесь в тот день, когда случилась… э-э… Когда стряслась беда со святым Ёсаем?
— Да, господин, — еле слышно прошептал он.
— Когда это было?
— Беда, господин? Святой Ёсай переродился поздно вечером. Я как раз…
И он замолчал так резко, словно ему вырвали язык.
Кролик, снова подумал я. Если кролика назвать птицей за его уши, это позволит обойти запрет. Длинные уши — своего рода крылья. Они способны поднять в небо, к облакам, но они же способны и привести кролика на обеденный стол.
Длинные уши, да. Ну, полетели.
— Иди за мной, — велел я. — Живо!
И, не оборачиваясь, зашагал к молельному домику. За моей спиной звучали торопливые шаркающие шаги: Нитто подчинился приказу.
Я сказал про святого Ёсая: беда. Просто беда, без уточнений. Монашек сказал: святой Ёсай переродился. Похоже, он знал больше, чем хотел бы рассказать мне или кому-нибудь другому.
— Сюда, господин, — прозвучало за спиной. — Так быстрее.
Мы свернули к Саду нерожденных детей. Ряды каменных изваяний Дзёдо, духа-покровителя мертвых младенцев, жертв выкидышей и прерываний беременности, глядели нам вслед с тем же безразличием, что и будда Амида в стенной нише. Ну да, я же не святой, чтобы относиться ко мне с благосклонностью. Впрочем, как показала сложившаяся ситуация, духи и будды к святым тоже не очень-то благосклонны.
Так действительно оказалось быстрее.
2
«Иди и ничего не бойся»
— Свидетель, назовите ваше имя.
— Я же называл…
— Свидетель, назовите ваше имя!
— Нитто. А я свидетель?
— Вы проходите свидетелем по делу о перерождении святого Ёсая, убитого самураем по имени Маэда Хиромото и воскресшего в теле указанного самурая. Дело открыто согласно законам Чистой Земли и по личному требованию великого сёгуна, покорителя варваров. Так вам понятно?
— Д-да…
— Вы обязаны говорить правду и только правду. Это тоже понятно?
— Да. А кто вы, господин?
— Я Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона.
— Нижайше кланяюсь, господин. Вы очень добры.
Перед тем, как велеть монашку войти в наш домик, я оставил его ждать перед входом, сам зашел внутрь — и обратился к Сэки Осаму с просьбой, за которую начальство вполне могло предложить мне покончить с собой без промедления. Еще бы! Я сказал господину Сэки, что нашел свидетеля, и теперь прошу господина Сэки исполнить роль писца, в то время как я проведу допрос в качестве дознавателя.
— Неслыханная дерзость! — пробормотало начальство. — Немыслимая глупость!
И добавило с подозрительной ухмылкой:
— Мир сошел с ума. Хорошо, побудем и мы безумцами. Вы же понимаете, Рэйден-сан, что рано или поздно я вам это припомню?
Не дожидаясь ответа, старший дознаватель сел за столик и вооружился кистью. Со вздохом облегчения я уселся рядом — и кликнул Нитто. Самураи, дежурившие неподалеку, останавливать монашка не стали, отнеслись с пониманием. Во-первых, гостям могла понадобиться уборка в домике — вон, и швабра, и ведро! Во-вторых, даже если гости и расспросят о чем-то обитателя Дзодзё-дзи, так на то им сёгун и поручил дознание, и даже выписал их для этого из далекой Акаямы.
Доверяет, значит.
Сейчас, после первых вопросов и объяснений, монашек пялился на меня широко распахнутыми глазами, часто-часто облизывал губы и кланялся при каждом слове. Моя должность и упоминание о сёгуне — а главное, то, что у меня в писцах ходит такая представительная, богато одетая личность, как Сэки Осаму! — превратили меня в живого будду, сошедшего с небес.
— Свидетель, вы прибираетесь в павильоне Анкокудэн?
— Да, господин.
— Ты, — я решил убрать лишнюю вежливость ради усиления напора, — прибирался там во время молений святого Иссэна?
— Я уже говорил…
— Повтори!
— Да, господин. И во время молений тоже. Я не мешаю…
— Что делает святой Иссэн?
— Сидит в медитации.
— И все?
— И все.
— Ты прибирался в павильоне во время молений святого Ёсая?
— Да, господин.
— Что делал святой Ёсай во время молений? Тоже сидел, как святой Иссэн?
— Нет, господин. Святой Ёсай ходил по павильону, стучал колотушкой и возглашал слова священных сутр.
— К кому взывал святой Ёсай?
— К будде Амиде. В павильоне стоит черная статуя будды…
— О чем он просил будду?
— Не знаю, господин.
— Он прекращал моление в твоем присутствии?
— Нет, господин. Но он переставал взывать к будде. Стучал колотушкой, читал сутры, вот и все. Должно быть, ждал, пока я уйду.
Рыба сорвалась с крючка. Но я не терял надежды.
— Ты сказал: «Святой Ёсай переродился поздно вечером». Что ты знаешь об этом? Ты присутствовал при убийстве? Акте фуккацу?
Кисть в руке Сэки Осаму замерла над бумагой.
— Он такого не говорил, — одними губами прошептало начальство. — Это нельзя записывать.
— Он сказал мне это снаружи, у павильона, — так же тихо откликнулся я. — Если он ответит, если даст показания, это будет подтверждением.
Кисть начертила пару иероглифов.
— Ты был там? — рявкнул я на Нитто.
Монашек затрясся:
— Да, господин.