Луна в тумане, стр. 50
Желая чего?
Зачем он отдал приказ убить монаха, если знал о законе будды Амиды? О мгновенном переселении души убитого? Смерть не была наказанием, наказанием было другое. Неужели сёгуну хотелось покарать нерадивого монаха, отяготив его чувством вины за гибель безвинного самурая, чтобы он…
— Он продолжит моление, — сухо откликнулся сёгун.
К счастью, он понятия не имел о протоколе дознания.
— В павильоне Анкокудэн?
— Нет, в другом. Павильон Анкокудэн уже занят.
Отяготить его чувством вины, мысленно повторил я. Переживаниями за судьбу молодого человека, погибшего из-за недостаточной старательности монаха. Отяготить, чтобы монах, утвердившись в новом теле, продолжил молиться с бо̀льшим усердием. И на всякий случай его моление, которое уже один раз не дало результатов, решили подкрепить молением святого Иссэна.
— Увы, — с той же сухостью возразил Сэки. — Он не сможет продолжить моление.
— Почему?!
— Самурай Маэда Хиромото не имеет права совершать ритуалы моления, о чем бы оно ни было. Он самурай, не монах.
— Это же монах Ёсай!
— Нет.
— Святой Ёсай! Просто в другом облике!
— Если я подпишу грамоту о фуккацу, этот человек станет самураем по имени Маэда Хиромото. Со всеми правами и обязанностями последнего. Вы сможете приказать ему совершить самоубийство, как вашему вассалу, или оставить на службе, но его молитвы будут иметь такой же вес перед небом, как обычная молитва любого другого самурая.
— Напишите в документе, что он монах Ёсай! Что он святой!
— Это невозможно. Это противоречит законам и правилам.
— Я приказываю вам!
— Это невозможно, великий господин, — повторил Сэки. — Мне очень жаль. Кроме того, этот человек сбивается в показаниях. Говорит то, о чем знать не может. Вы сами только что подтвердили это. Дознаватель Рэйден, когда такое случается?
Я повернулся к начальству:
— В первые день-два после фуккацу. Помрачение рассудка имеет место не всегда, но довольно часто.
— Сколько дней прошло после фуккацу?
Как ни странно, но сёгун ответил на вопрос Сэки, заданный, казалось бы, в пространство, без конкретного адресата:
— Двенадцать дней.
— Двенадцать дней, — эхом отозвался перерожденец.
Брови старшего дознавателя поползли на лоб:
— И у монаха Ёсая, ставшего самураем Маэда, до сих пор нет соответствующих бумаг?! Неслыханное дело!
Ну да, оценил я срок давности. Моление, убийство, перерождение, потом какое-то время на обдумывание ситуации, потом послали за нами и святым Иссэном, дорога тоже заняла время… Стоп! Зачем послали за стариком — понятно. Но зачем понадобились мы? Что, в Эдо некому было провести обычное дознание?
Сёгун сказал, что глава столичной службы Карпа-и-Дракона сбежал. Изменник и негодяй, сказал Кацунага. Почему он сбежал? И куда делись другие дознаватели, если документ еще не подписан?!
В то, что из густонаселенного Эдо сбежала вся наша служба в полном составе, верилось плохо.
Помрачение памяти у перерожденца спустя двенадцать дней после фуккацу было делом невозможным. Небывалым. Противоестественным. С другой стороны, что из происходящего здесь, на территории храма Дзодзё-дзи, — и вообще в Эдо, судя по бегству святого Кэнсё! — можно было назвать возможным и естественным?
Отсутствие документа, заверяющего фуккацу, подумал я. Мир стоит на бумагах с печатями и подписями. Если нет грамоты о перерождении, можно допустить, что помрачение разума, характерное для первых дней после смерти и воскрешения, затягивается на более долгое время, если не навсегда.
Проклятье! Допустить можно все, что угодно!
Но что происходит на самом деле?
— Я не могу подписать акт о совершении фуккацу, — уведомил сёгуна господин Сэки. — Во всяком случае, сейчас. Мне необходимо обдумать ситуацию и провести дополнительное дознание. Если есть еще свидетели, кроме вас, великий господин, я также хотел бы их видеть.
Он наклонился вперед:
— Это, если великий господин все еще хочет получить документ о перерождении монаха Ёсая, оформленную согласно закону. Если же великого господина удовлетворит беззаконный документ, то моя подпись на нем вовсе необязательна. Его может подписать кто угодно из ваших самураев. Простите за дерзость, но его может подписать даже кухарка в вашем замке, если она обучена грамоте.
Я ожидал очередной вспышки гнева. Я ошибся.
Узкое лицо сёгуна вытянулось еще больше. Не говоря ни слова, Кацунага встал и покинул молельный домик. Следом за ним ушли и самураи, захватив с собой перерожденца.
Глава четвертая
Бабочка и демоны
1
Длинные уши
Спустя полчаса нам принесли еду: суп с жареными баклажанами и грибами, соевый творог с подливой из водорослей, а также рис с отварной морковью и редькой. Все было пресным — ни чеснока, ни лука. Соли, и той в обрез. Признаться, я удивился и даже обрадовался, обнаружив в «пище для духовного возвышения», обычной для храмов и монастырей, кусочки вареного кролика.
Сэки Осаму заметил мое удивление.
— Это птица, — мрачно сказал он.
— Это кролик, — возразил я.
И на всякий случай добавил, зная характер начальства:
— При всем моем уважении.
Раньше я не распознал бы вкус кролика. Но за последние два года я успел попробовать многое из того, чего не пробовал раньше.
Это я про еду, если что.
— У него длинные уши, — буркнул господин Сэки.
— Да. Это что-то значит?
— За длинные уши монахи называют кролика птицей. Во всяком случае, так делают монахи в богатых храмах, куда приезжают молиться высокопоставленные особы. Это позволяет безбоязненно включить крольчатину в «монашеский» рацион приезжих мирян. А случается, и не только мирян.
Я не знал, шутит господин Сэки или говорит правду, но на всякий случай постарался запомнить. Если одного малозначащего признака достаточно, чтобы превратить бегающего в летающее, а запретное — в дозволенное, то следует быть внимательнее к мелочам, ибо они могут оказаться причинами великих перемен.
Наевшись, я со стыдом уведомил начальство, что мне надо облегчиться, да так, что невтерпёж. Срамной посудины в домике не нашлось, из чего я сделал вывод, что низменные потребности удовлетворяются в другом, специально отведенном месте, и отправился на поиски.
Долго бродить не пришлось. Тропинки меж богато украшенными павильонами, клумбы с осенними цветами и деревянные, покрытые лаком статуи, возвышавшиеся то поодиночке, то группами, заслуживали всяческого внимания, но мне сейчас было не до них. Свое нетерпение я подчеркивал громким, почти неприличным кряхтением и ругательствами сквозь зубы.
Издаваемые мной звуки предназначались для двух самураев, сопровождавших меня в отдалении. Место для облегчения я нашел довольно быстро, и все прошло наилучшим образом, но главное, я узнал, что за нами наблюдают, хотя и не препятствуют перемещению по храмовой территории.
Впрочем, когда я проходил мимо павильона Анкокудэн, где сейчас молился святой Иссэн, — о чем бы он ни молился, я желал старику всяческого благоденствия! — самураи ускорили шаг и наверняка догнали бы меня, захоти я войти в павильон.
Остановили бы? Не пустили внутрь?
Проверять это я не стал и прошел мимо запретного места.
Когда я возвращался назад, из Анкокудэн выбрался наружу человек в монашеском одеянии. Сердце забилось чаще: на миг мне показалось, что это старик-настоятель! Нет, это был другой монах, даже можно сказать, монашек — совсем молоденький, младше меня, очень сутулый, отчего он походил на горбуна. В левой руке монашек держал ведро, полное мокрых тряпок, в правой — длинную швабру для мытья полов.
Когда он приблизился, сходство со святым Иссэном исчезло полностью, зато появилось сходство с послушником Сэйко из храма Вакаикуса, — не в последнюю очередь из-за придурковатости выражения лица.
Я заступил ему дорогу: