Луна в тумане, стр. 25

По фонарю усердно били мечом.

Чем-то еще? Ага, вижу, — жаровней. Мечом тут было не размахнуться, как следует, вот и схватили увесистую жаровню из черного металла. Хорошо еще, на дворе лето, в жаровне не было углей. Сгорел бы и дом, и улица, а то и целый квартал, если бы не повезло!

Стыдно признаться, но хозяин дома, помянутый выше Таку Миура, был последним, на что мы обратили внимание. Словно крыса, застигнутая врасплох, он забился в угол, сжался в комок, подобрав ноги под себя, — и сидел так незаметно, так беззвучно, что взгляд скользил мимо, отмечая разрушения и не придавая значения их главному виновнику.

— Таку! — воскликнул Таро. — Что с тобой?

Бедняга не ответил. Думаю, даже не услышал.

Все, особенно женщины, отмечали: господин Миура исключительно хорош собой. Тонкие черты лица, гордая осанка, вольный разворот плеч. Сейчас от былой красоты не осталось и следа. Несчастный оплыл, словно воск под воздействием жара: и лицо, и тело. Нас он не замечал; он, кажется, вообще ничего не замечал вокруг, как монах, ушедший в глубокую медитацию.

В руках Таку держал свечу. Если это была свеча из разбитого фонаря, то я только диву давался, как она уцелела в побоище, а главное, как она могла до сих пор гореть. Когда соседи слышали шум в доме? Ночью? Сейчас полдень. По всем прикидкам свеча должна была давным-давно растечься блестящей лужицей и погаснуть.

Или это свеча не из фонаря? Допустим, Таку зажег ее незадолго до нашего прихода — и лишь потом забился в угол… Куда тогда делась свеча из фонаря?

Я подошел ближе, наклонился, принюхался. Пахло мочой — похоже, Таку пустил струю, даже не заметив этого, — и свечой. Самой обычной свечой из вареных плодов лакового дерева с добавлением орехов, каких полным-полно в любой лавке.

Я протянул руку, желая забрать свечу.

И едва успел отскочить назад.

Лицо Таку исказилось. Еще миг назад одутловатое и безразличное ко всему происходящему вокруг, оно вдруг стало подвижным, как у лесной обезьянки. Жутковатая гримаса скомкала некогда изящные черты, глаза вылезли из орбит. Рот приоткрылся, наружу вывалился язык, покрытый беловатым налетом.

— Гэра-гэра! — завопил Таку. — О-ё, гэра-гэра-варау!

Рев ударил по ушам:

— Вар-р-р-ау!

Вне сомнений, он хотел меня испугать — и добился своего. Возглас, означавший в среде простолюдинов дикий безудержный хохот, прозвучал в разгроме, творившемся вокруг, столь неуместно и внезапно, что я отшатнулся, едва не сбив с ног Хизэши, испуганного не меньше моего.

— Это похоже на ограбление? — спросил я. — На драку с ворами?

Надеюсь, мой голос не дрожал. К этому времени хозяин дома перестал вопить, снова впав в прострацию, и вопрос прозвучал в относительной тишине.

— Нет, — ответил Хизэши. — Скорее на припадок безумия.

И в свою очередь спросил:

— Это похоже на фуккацу?

— Нет, — эхом откликнулся я. — Перерожденцы в первые дни, случается, ведут себя странным образом. Но такого поведения я не встречал ни разу.

— Он одержимый, — сказал кто-то из коридора.

2

«Я велел никому не входить!»

В коридоре стоял монах.

Перегородка, служившая стеной, была разрушена, а с веранды проникало достаточно света, чтобы я мог ясно видеть этого человека, не нуждаясь в свече, которую держал бедняга Таку. Монах был средних лет, не старше сорока, хрупкого телосложения. Голову он, похоже, сегодня брил с особой тщательностью, — отблески света играли на гладкой коже, создавая вокруг головы смешной трепещущий ореол.

Распашная рубаха со складчатым подолом: длинная, до колен. Скрученная жгутом «лоскутная» накидка переброшена через плечо. Поножи из плотной ткани, дешевые сандалии из пенькѝ. На груди подвешен на лямках походный гонг. В левой руке — колотушка, в правой — дорожный посох с навершием из оленьего рога. Ничего примечательного, обычная одежда странника, хоть что-то и подсказывало мне, что гость вовсе не странник.

Такие одежды носили многие служители Будды, приписанные к здешним храмам, когда всего лишь выходили в город за подаянием или в будничных делах.

— Кто вы такой? — грубо спросил Хизэши. — Почему вы здесь?

Он возвысил голос:

— Я велел никому не входить!

Когда б не выпитое саке и пережитое потрясение, он говорил бы вежливей.

— Недостойный Цудзи, — монах поклонился, — просит прощения за вторжение. Я не знал, что вход воспрещен, и я пришел на запах. Скажи мне кто из собравшихся во дворе, что почтенные господа не желают никого видеть…

— На запах? — удивился я.

Мочой и свечой, а также нашим тройным перегаром после обильной выпивки вряд ли пахло так сильно, чтобы это можно было учуять снаружи.

Монах указал посохом на хозяина дома:

— Здесь присутствует запах некоего духа, который я бы не назвал обычным. Я приписан к храму Тысячерукой Каннон, мое имя есть в храмовой книге. Поверьте, я знаю, что говорю. Этот человек одержим, его следует отвести в храм и молить милосердную Каннон, чтобы она изгнала духа.

Я шагнул ближе:

— Что за дух? Мстительный? Обуянный сильной страстью?!

Я тоже кое-что знал о духах.

— Это мне не известно, — ответил монах с печалью в голосе. — Я не настолько чувствителен. Это как тень во мраке: я отмечаю присутствие, но не в силах назвать по имени. Единственно, мне кажется, что цель духа — не зло, а забава. Больше я ничего не могу сказать, извините.

Забава, подумал я. Гримасы. Глаза навыкате.

«Гэра-гэра-варау!»

Пожалуй, городской управе настало время подыскивать себе нового курьера-делопроизводителя. Этот вряд ли сможет в ближайшее время доставлять важные бумаги в усадьбы знатных особ. А может быть, не сможет уже никогда.

— Со двора далековато, — вмешался Таро. До сих пор судебный секретарь молчал и никуда не лез. — Ну, как в харчевне: со двора чуешь, что варят похлебку, а зайдешь внутрь, встанешь у котла, и сразу ясно в подробностях: тут тебе и каменный окунь, и «символ любви [17]», и редька, и водорослей пучок!

Он встал рядом со мной:

— Принюхайтесь еще разок, Цудзи-сан! Может, вблизи уловите что-нибудь важное! Чем ближе, тем дух сильнее, а?

— Увы, — монах едва сдержал улыбку, — с духами все обстоит куда сложнее, чем с рыбной похлебкой. Даже если я сяду рядом с этим горемыкой, я не скажу больше того, что уже сказал.

— Жаль, — вздохнул Таро.

И повернулся к нам:

— Ну что, ведем его в храм?

— Признаков ограбления не вижу, — по здравому размышлении откликнулся Хизэши. — Признаков вторжения — тоже. Готов последовать совету святого Цудзи!

— Признаков фуккацу не вижу, — подхватил я. — Одержимость? Это не по нашему ведомству. Готов сопроводить жертву неведомого духа в храм Каннон. Святой Цудзи, вы с нами?

— Разумеется, — монах качнул посохом. — Только я не святой.

— Преподобный? — предложил я компромисс.

— Как вам будет угодно, — сухо ответил монах.

Таро подмигнул ему:

— Святой, преподобный — кем бы ни был, а нюх хоть куда!

И повернулся к нам:

— Ну что, подхватили?

Таку не сопротивлялся, когда мы подняли его. Лишь опять выпучил глаза и высунул язык, когда Хизэши, забыв о моем печальном опыте, решил взять у него свечу. К счастью, Хизэши быстро отдернул руку, всем видом показывая, что не покушается на драгоценную вещь, и одержимый сразу успокоился. Пока мы вели его из спальни, он все оглядывался через плечо на обломки фонаря, словно пытался что-то вспомнить, но в коридоре обернулся в последний раз — и всё, угомонился.

— Разойдитесь! — велел Хизэши толпе, запрудившей двор. — Дайте дорогу!

Нас провожали возгласами изумления. Сочувствие? Нет, такого я не слышал. Напротив, соседи в полный голос радовались, что теперь по ночам какое-то время будет тихо, а кое-кто даже предположил, что тихо, хвала Будде, теперь будет всегда.

Да, подумал я. Таку Миура, тебя здесь любят.