"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 (СИ), стр. 336

В конце концов, он сделал для неё важное дело — избавил от самокопаний после случившейся в Калинине неприятности. Да, к нему привязалась, будет грустить… и успокоится. Годы-то молодые. Зато Жанну-гинеколога подсватала Айварсу в утешение.

А безобидная болтовня с Лейлой помогла полностью отключиться от ненужных мыслей, пока катили в центр к Садовому кольцу.

Театр на Садовой-Самотечной прямо-таки блистал новизной. Казалось, чувствуется запах свежей штукатурки. Бросались в глаза мелкие недоделки… Но они не умаляли общую атмосферу праздника. Гостей спектакля при входе в зал встречала огромная фигура конферансье из «Необыкновенного концерта», неподвижная.

А вот на сцене он был весьма подвижен и словоохотлив, голосом Зиновия Гердта с характерным еврейским прононсом вещая: «Добрый вечер, дгузья, дравствуйте…», «Запад успешно загнивает», «Человек — это звучит», и так далее. Леонид смотрел спектакль очень давно и словно впервые слышал шутки, вроде бы не самые убойные, но заходившие неизбалованной советской публике, что называется, на разрыв.

— А сейчас, друзья мои, перенесёмся мысленно на природу!… Сегодняшний день, дорогие друзья, это нейтрон, би-мезон, гидрокортизон, поролон, Иосиф Кобзон. Мы с вами живём в эпоху деревянных реек, стекла и бетона. Вот почему на нашей сцене столько деревянных реек, вот почему в нашем юморе столько бетона.

Зал буквально лёг от хохота, Леонид улыбался, Лейла тоже смеялась, а под шумок достала из красной сумочки очки в тонкой чёрной оправе и водрузила на нос. Часто поправляла, потому что настолько заразилась атмосферой всеобщего веселья, что они начинали сползать от смеха. В СССР того времени ещё не умели делать анатомически точные оправы.

Пока ехали назад на Вернадского, припоминала самые яркие моменты и снова смеялась.

— Шахерезада Степановна? Я готова! Лямур-тужур… бонжур! Журнал «Огонёк», из кроссвордов которого вся наша художественная интеллигенция черпает научные знания… Лёня! Я не разгадываю кроссворды из «Огонька», значит — защититься не суждено?

— Возьми все «Огоньки» за год в читальном зале Ленинки и перерешай кроссворды. Степень обеспечена.

— Всё шутишь… Можешь подрабатывать сценаристом у Образцова.

— Выгонят из прокуратуры — буду иметь в виду.

— Ты же и так собрался уходить в науку?

— Не знаю… — он включил поворот, сворачивая с Садового кольца. — В пятницу был разговор с начальником управления. Похоже, не в этом году. Значит, ещё минимум год чёртовых командировок. Так что на нас двоих ты будешь умная и красивая, я — усталый и отважный.

— Командировки… Знаешь, так надолго вперёд ещё не прикидывала, но где-то была надежда, что поступишь в аспирантуру, меньше поездок…

— Ага. Аспирантура — заочная. То есть командировки в том же объёме, а ещё и корпеть над научными книжками, выдавливать из себя глубокомысленные изречения о роли прокурорского надзора в обеспечении реализации принципа всесторонности, полноты и объективности исследования обстоятельств уголовного дела. У вас — наука, у нас — словоблудие.

— И у нас хватает. Руководящая роль партии в развитии селекционных работ по выведению особого вида лечебных растений.

— У меня знакомый авиатор писал дипломную работу о роли первоисточников марксизма-ленинизма при выборе правильной траектории движения самолёта перед разворотом с выходом на глиссаду. Прикинь! Он что-то откопал у Карла Маркса, притянув его нетленки к описанию методики посадки самолёта. Вот что такое, на самом деле, высший пилотаж! А Маркс умер задолго до первого полёта братьев Райт.

Как раз проезжали мимо горящей неоном надписи «Слава советскому народу — строителю коммунизма» и закруглили опасную тему, приблизившуюся к грани фола. Даже в общении между любовниками включалась самоцензура.

Уснули обнявшись и довольно рано — в первом часу ночи, обоим предстояла рабочая неделя. Лейла широко раскрыла глаза, когда Леонид наутро отворил дверцу металлического ящика непонятного ей назначения, хлопнула ресницами, стоило ему извлечь из железного нутра пистолет Макарова и подмышечную кобуру. А ведь говорил, что оружие оставлено на службе…

— Ты ходишь с пистолетом?

— Прокурорские — обычно нет. Но у меня особо деликатная задача.

Она прижала пальцы к губам.

— И ты стрелял… в людей⁈

Он положил амуницию на кровать, подошёл, обнял.

— Очень прошу, не спрашивай. О некоторых вещах… Дело даже не в том, что запрещено говорить. Пойми: мне неприятно. Я — такой же, как все. Не испытываю ни малейшей радости, что приходится таскать на себе орудие для убийства. Тем более если придётся применять. Хорошо, если только в воздух предупредительным, а не на поражение. Но без пистолета шанс вернуться из командировки ногами вперёд — возрастает. Многие мужики тащатся от оружия, обожают стрелять. Для меня он — необходимая обуза.

— Обещаю… Не всегда помню, что у тебя не только романтическая, но ещё и опасная работа.

— Порой даже грязная. Но необходимая. Не меньше, чем твои травки-цветочки.

Он отвёз девушку, после чего направился на Пушкинскую, поглядывая на указатель топлива. Конечно, всё равно надо заправляться перед дальней дорогой, но Айварс не примнёт упрекнуть: выкатал бак в ноль и не залил. Сам латыш никогда не опустошал его до последних капель, опасаясь, что низкокачественный советский бензин даёт осадок, забивающий карбюратор.

Тот сразу занял место за рулём. Заправлялись у кольцевой при выезде на Смоленск, Карапетян, Каракозов и Громов вышли у въезда и курили, Леонид вставил пистолет в горловину, Айварс отнёс талоны в будку и возвратился, внимательно поглядывая на стрелку, рывками перемещавшуюся по слегка ржавому циферблату за треснувшим стеклом.

— Ты выглядишь мутным. Лена приезжала? — спросил между делом.

— Нет. А Жанна?

— Да. Зря это я. Надо зав-вязывать. Ещё два-три приезда, и вцепится как клещ.

— Как знаешь. У меня с Осиповой — всё.

— Серьёзно? — Айварс даже от заправочного священнодействия отвлёкся. — Чего так?

— На два города — это не жизнь. Тем более с моими командировками. Если бы женился на ней, перевёз в Москву, ещё как-то. Но нет большой любви, чтоб на это пойти. Тем более — прямо сейчас. Не хочу дурить девке голову, как говорит её мама.

— Зачем тогда начинал?

От одиночества, тоски, душевной пустоты… В какой-то мере, пусть не главной, он недостатка женской нежности. Сам бы не ответил на этот вопрос.

— В значительной мере — по её инициативе. Сама потянулась ко мне. И нуждалась в отношениях с мужчиной, которому плевать, что уже не девственница, потому что её изнасиловали какие-то мудаки. Не нашёл в себе сил оттолкнуть, отказать. Ещё больше бы себя ела поедом — я «испорченная». А так… Погрустит и переживёт.

Он повесил пистолет за дужку на крюк у циферблата, заверявшего, что в бак попало ровно 50 литров. Мизер для столь прожорливого авто, поэтому в багажнике каталась ещё канистра, полная с предыдущей заправки.

— Или, наоборот, хуже сделал. Теперь будет думать, что после случившегося годится только для разврата с такими как ты: поматросил и бросил. Всё же ты гад, Лёня, хоть мне друг и товарищ.

— Помчишься в Калинин? Или брезгуешь после «гада»?

— Не знаю. Отстань.

Подъехали к Каракозову, Громову и Карапетяну.

— Готовы? Садитесь, — позвал Айварс.

— Мы как Шахерезада Степановна, — заверил Карапетян и полез на заднее сиденье.

На следующей остановке Леонид утянул его в сторону.

— Самвел Ашотович, «Шахерезада Степановна! — Я готова!» — это фразы из «Необыкновенного концерта».

— Да. Вчера был на премьере. И девушку твою видел, оценил. Высокая черноволосая азиатка в красном. Хороший вкус у тебя, Лёня-джан! Понял-понял, никому ни слова.

Иначе Айварс будет уверен, что Осипова брошена исключительно из-за того, что променял её на следующую, что недалеко от истины, и начнёт возмущаться ещё сильнее. Вот Гафт — молодец, обрадовался от души, что разошлись с Курочкиной, мудрый мужик. У рижского Жавнеровича мудрость стопорится в ноль, как только дело касается его личной жизни.