Тень (СИ), стр. 49

Я принимаю вызов, как обычно переводя звук в наушник.

— Брат Пауль, а чего это вам не спится? Как ваши дела? Давненько не виделись…

Ну началось… Вы и сейчас не видитесь! Успокойся и послушай.

— Сестра Аннэт, мне бы тоже хотелось узнать, как у тебя дела. Что-то давно не видел тебя в Доме.

Вообще-то я намеренно избегаю встреч, но не могу сказать ему об этом. Может, кому-то встречи со своим спасителем напоминают о чём-то хорошем, но точно не мне. Я будто смотрю не на него, а на собственное прошлое. А если от кого-то и можно скрыть чувства, то точно нет от брата Пауля.

— Да что-то закрутилась, в баре полно работы, то тут, то там… Сейчас так завалило, что ещё и задерживаться приходится! — Я облизываю пересохшие губы.

Доболтаешься сейчас. Он у Крепыша или Дэна узнает всё о «твоей работе».

— Но я забегу! — поспешно добавляю я.

Главное, не уточняй когда.

— Ты же помнишь, что твоя настоящая работа вовсе не разносить заказы в баре? — Я прекрасно помню, зачем он меня туда отправил. Киваю и только потом понимаю, что он меня не видит. — Так почему тогда говорят, что уже вторую декаду ты никого не приводишь в братство?

Кто ему сказал?

Я напрягаюсь всем телом. Гипергидроз усиливается, и я вытираю о костюм влажные ладони.

— Ну-у, я как раз прорабатываю очередного кандидата…

Прорабатывает она, ага. Да, каракрот его раздери, единственное, что волнует твоего «кандидата», — это прауэр! Он даже имени твоего не знает, какое братство?

— Надеюсь, он того стоит?

Я чувствую, что стоит. Может, потому что слишком хорошо знаю, что он сейчас проживает, а может, меня ведёт Владыка, но я даю тот ответ, что лучше других убедит Пауля:

— Да, он какой-то известный учёный.

Ещё расскажи, какие «исследования» он проводит у нас дома.

— Из Бэлта? Что ж, хорошо. Значит, может иметь влияние и нужные связи. Приводи его сразу ко мне. Посмотрим, чем он может быть полезен.

— Да-да, я приведу. Я тут только со смены… Сильно устала, спать хочу просто ужас!

— Наша плоть слаба, наш разум полон сомнений, но сила наша в нашем бесстрашии, — прощается Пауль. Я тараторю, повторяя за ним, и быстро отключаюсь.

— Фу-у-ух. Пронесло… — Сдуваю волосы со лба и сгибаюсь, как старушенция, от прострела в пояснице. — О, подземные глубины! Опять…

Избавься уже от него, я хочу обратно в нашу мягкую кроватку.

Не хватало ещё заработать люмбалгию.

Первые несколько светов, когда я возвращалась домой по утрам, ещё удавалось растолкать Дэовура и заставить перебраться на стул. Правда порой было такое чувство, что я просто шевелю губами, а он не понимает ни слова из того, что я говорю. Ни про стул, ни про братство…

Теперь бо́льшую часть времени он даже не приходит в себя, а сдвинуть этот кожаный мешок с терронго мне не под силу. Как я только не спала в последнее время: и скрючившись на стуле, и устроившись на комке одежды прямо на полу… Я уже успела отвыкнуть ото сна на жёсткой поверхности, и заново привыкать мне совсем не хочется. Как и моей многострадальной пояснице. В знак протеста она ноет все двадцать часов из двадцати, а иногда, вот как сейчас, кричит о помощи.

Я медленно разгибаюсь и захожу в подъезд.

Нельзя помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали.

В братство можно вступить только добровольно. Иногда нужно опуститься на самое дно и только там осознать, что тебе нужна помощь. Либо бесследно сгинуть.

Захожу в квартиру и тут же прикрываю рот рукой, потому что небогатое содержимое моего желудка просится наружу от окружающего зловония.

Может, он уже сдох?

Родж из-под кровати смотрит на меня осуждающим взглядом, повесив плюшевые, когда-то белые с розовым, а теперь сероватые уши. Перед ним валяется смятое одеяло.

— Сожри тебя каракрот! — хриплю севшим голосом я. Мои колени подгибаются.

Клетки на одеяле, осквернённые чужой рвотой, расплываются перед глазами. Вместо них я вижу самые добрые в мире глаза, тёмные волосы с несколькими яркими седыми прядями.

— Спи, милая, — низким успокаивающим голосом говорит бабуля. Она укутывает меня клетчатым одеялом, подпихивая его со всех сторон. Становится так уютно и хорошо, что я сразу же забываю про сквозняк и сырость. Заботливые руки касаются моих рёбер, и становится очень щекотно, бабуля быстро целует меня в нос, а я хохочу. — Пусть тебе приснятся самые добрые сны.

Я потираю грудь рукой, царапаю ногтями, но это не помогает. Я не могу вытащить засевшие там осколки.

Ранена, но не убита. Вставай!

Встать не получается, и я ползу. Хватаю одеяло и судорожно глотаю, пытаясь справиться с этим смрадом. Бегу в ванну, а потом шоркаю, тру до скрипа. Смахиваю пот со лба и снова тру. Я давно смыла рвоту, но смыть грязь со светлых воспоминаний гораздо сложнее. Отжимаю ткань и разглаживаю ладонями каждую складочку.

— Прости. Я тебя больше никому не отдам.

На сушилку не повесить, будет касаться пола, и я накидываю мокрую ткань на дверцу шкафа.

Я пробегаюсь по комнате и сгребаю в пакет валяющиеся на полу и под кроватью бутылки, активирую вытяжку и вылетаю из квартиры.

Он не достоин спасения. Один звонок Крепышу или Гойну, и ты больше никогда о нём не услышишь.

Под раздражающий звон бутылок я мчусь к соседнему зданию. Ищу среди множества картинок на стене значок со стаканом и бутылкой, тыкаю пальцем в сканер сильнее, чем нужно. После звукового сигнала бак открывается, я сбрасываю туда содержимое пакета и жду, когда завершится сканирование.

— Проверка пройдена успешно, спасибо за ваш вклад в чистоту Ангрэма. Бонусы будут начислены в течение десяти светов, — сообщает мне вдогонку механический голос.

Сейчас меньше всего меня интересует количество бонусов на моём счете.

Всех нельзя спасти. Просто дай братьям решить эту проблему.

— А если бы брат Пауль подумал то же самое и оставил меня подыхать на улице?

Я врываюсь в подъезд и бегу по лестнице наверх. Здесь тоже воняет, но мне плевать. Я торможу на минуту перед дверью, охлаждая горячий лоб о металлическую поверхность, и расстёгиваю ворот на костюме. А потом, пока не растеряла уверенность, захожу и сразу наполняю кувшин ледяной водой.

— Эй, чудище, подъём! — Я выплескиваю воду на косматую голову, может, это взбодрит его получше, чем мои уговоры.

— Какого… — подскакивает и хрипит этот отщепенец, мало похожий на загадочного незнакомца, которого я заметила в баре пару декад назад.

— Ты свет за светом надираешься и валяешься на моей, — я гневно тычу пальцем себе в грудь, — кровати! Пока я ючусь на жёстком полу.

Я потираю поясницу и продолжаю:

— И жду, когда ты, — я тыкаю пальцем в него, — наконец, очухаешься! У тебя, летучую мышь тебе на плечи, трагедия, но блевотина на моём одеяле — это уже перебор, ты понял меня?!

Да, так его!

Я перевожу дух и делаю несколько шагов к окну и обратно.

— У меня от тебя в ушах звенит. — Он безуспешно пытается нащупать руками бутылку с остатками своего пойла, которая уже отправилась на переработку, а её содержимое в унитаз.

— От меня в ушах звенит?! А ты воняешь, как протухший пак! Понятия не имею, как ты ещё не сдох, но я больше не собираюсь быть твоей нянькой. Ты либо начнёшь новую жизнь, либо окочуришься где-нибудь в подворотне!

— Мне плевать. Дай выпить.

Ах так!

— Знала бы до свадьбы твоя жёнушка, в кого ты превратишься, она бы уже пять раз передумала. Глядишь, сейчас бы бегала живёхонькая.

Он раненым зверем вскакивает с кровати и хватает меня за горло.

— Не смей. — Бешеные с лопнувшими сосудами глаза впиваются в меня, как и его пальцы. Белые концы ресниц слиплись от влаги. — Слышишь? Не смей. Никогда. Говорить. Про… неё.

Его слова причиняют боль гораздо бо́льшую, чем руки. Но у меня нет выбора. Пусть ненавидит меня, но живёт.

— Я… ф-ф-ф… дыш. ть, — хриплю я.