Царьград (СИ), стр. 51

— Хорошо. По утру начинаем, — согласился Юсуф. — Я подымаю свои группы. Все в рамках плана.

Они пожали друг другу руки и разъехались. Предстояла еще большая диверсионная работа. Скоро же русский флот с десантом подойдут!

Пролив Босфор.

9 апреля 1727 года.

Два фрегата под турецкими флагами вошли в Босфор беспрепятственно. Настолько беспрепятственно, что это уже начинало тревожить. Не пришлось ни подавать сигнальных огней, ни вывешивать флажные сочетания, сообщая береговым постам о своём прибытии, принадлежности или намерениях. Никто не потребовал сбавить ход, никто не отправил навстречу лодку с чиновником, ни один сигнальный пост не попытался привлечь к себе внимание. Словно в предрассветной дымке, медленно отступавшей перед наступлением нового дня, замер сам великий город.

День обещал быть ярким. Даже если бы небо затянуло тучами, он всё равно остался бы таким — если не в действительности, то хотя бы в памяти тех, кому предстояло его пережить. Берега Босфора проступали из сероватой мглы постепенно, будто кто-то огромный и невидимый осторожно снимал с мира одну полупрозрачную ткань за другой.

Сначала показались тёмные очертания холмов, затем крыши, башни, минареты, купола, стены и причалы. И наконец — Константинополь. Царьград. Город, одного имени которого когда-то хватало, чтобы русские князья собирали дружины, купцы пересчитывали золото, священники вспоминали древние пророчества, а императоры в далёких столицах начинали внимательнее читать донесения послов. Теперь он лежал впереди — огромный и почти безмолвный.

По левому борту поднимались европейские берега пролива, справа из тумана проступала Азия. Впереди Босфор раскрывался к древнему городу, и там, у Серального мыса, воды словно расходились: один путь уходил дальше к Мраморному морю, другой сворачивал в Золотой Рог — великолепную естественную гавань, веками кормившую Константинополь.

Даже издали уже угадывался лес мачт. Обычно там теснились торговые суда из Александрии и Смирны, греческие каботажники, тяжёлые пузатые купцы, лодки перевозчиков, рыбацкие посудины, военные галеры и всё то бесчисленное плавучее хозяйство, без которого город с сотнями тысяч ртов не прожил бы и недели.

На южном берегу гавани тянулись причалы и склады старого Стамбула, напротив громоздилась Галата, выше по склону уходила Пера, а ближе к Босфору лежал Топхане — пушечный двор, арсеналы и место, само название которого напоминало всякому моряку: турки здесь отнюдь не безоружны.

Оборона Константинополя вообще производила на капитана странное впечатление. Город был слишком велик, чтобы превратить каждый сажень его побережья в настоящую крепость, но слишком важен, чтобы оставить море без присмотра.

Скорее турки считали, что проливы, прежде всего Дарданеллы, со своим очень узким проходом — естественная преграда, чтобы кто-то вовсе решился пройти через них и оказаться у стен Константинополя. А Черное море? Так оно еще совсем недавно не представляло особой опасности для столицы Османской империи.

Старые стены местами подходили почти к самой воде; возле стратегических точек стояли батареи, на площадках чернели тяжёлые орудия, а дальше по Босфору имелись укрепления, способные при толковом командовании превратить проход в крайне неприятное дело.

Здесь не требовалось даже потопить русский флот. Достаточно было задержать его под перекрёстным огнём, спутать строй в коварном течении, заставить транспорты шарахаться от ядер — и десантная операция могла захлебнуться прежде, чем первый батальон ступит на берег.

Но… пушки были зачехлены, порой повернуты совсем в другую сторону. Ощущение, что к ним уже сколько лет даже близко не подходили. И эти огромные орудия казались бутафорскими.

Именно поэтому происходящее казалось особенно неправильным. Можно было, конечно, решить, что турки проявляют свойственную им беспечность. Можно было списать всё на обычную расхлябанность портовой службы, ночную смену караула, ленивых чиновников или на уверенность в том, что два корабля под султанским флагом не могут оказаться ничем иным, кроме как верными вымпелами ещё недавно весьма внушительного османского флота.

Можно было придумать десяток вполне разумных объяснений, однако капитану одного из фрегатов ни одно из них не нравилось.

Он и без того не понимал, отчего им настолько везёт. Хороший ветер подхватил корабль почти у самого входа в пролив и теперь уверенно тянул его вперёд. Не пришлось бороться с коварными течениями Босфора, способными поставить неопытного капитана в самое неприятное положение, а греческий лоцман, прежде не раз ходивший в Константинополь, знал фарватер так, словно вырос здесь и с детства запоминал каждую отмель, каждый поворот течения, каждый опасный участок.

Всё складывалось слишком хорошо. А когда военная операция складывается слишком хорошо, опытный офицер начинает ждать неприятностей. Тишина была неправильной, неестественной, не принадлежавшей этому городу. Где-то должны были перекликаться лодочники, ругаться портовые рабочие, стучать телеги, орать караульные, скрипеть вороты над причалами, наконец — подавать сигналы береговые посты. Константинополь жил морем, а море не умело соблюдать тишину. Однако сегодня молчало даже оно.

Капитан поднял трубу и медленно повёл ею вдоль берега, пока наконец не заметил движение возле одного из укреплений у Галаты.

— Ну хоть кто-то не спит, — негромко произнёс Василий Петрович Кирьянов.

Возле исполинских турецких пушек действительно начинала копошиться прислуга. Несколько человек бежали вдоль стены, ещё двое возились возле орудийной площадки, кто-то остановился и, кажется, показывал рукой прямо на фрегат. Пока всё это больше напоминало людей, разбуженных не вовремя, чем расчёт крепостного орудия, готовящийся открыть огонь. Захар Лукич проследил за взглядом капитана и недовольно нахмурился.

— Вы словно хотите, чтобы они по нам ударили.

— Я хочу прояснения обстановки. Что мне прикажете докладывать адмиралу Змаевичу? Что Константинополь спит? Но это же не может быть так. Нам сказано смотреть, и как только что-то начнется… Что начнется? Город словно бы вымер.

— Василий Петрович, вы понимаете, что если бы прямо сейчас вслед за нами вошла русская эскадра? Быстроходные галеры, транспорты, десант… Да мы бы, почитай, беспрепятственно высадились прямо в порту. — Захар Лукич покачал головой и добавил с плохо скрываемым сожалением: — Упущенная возможность.

— Вот умеете вы человеку настроение испортить. Не всё коту Масленица. А если бы турки были готовы? Откуда мы могли знать наверняка, что сюда ещё не прискакал гонец из Варны? Что всех их удалось казакам выловить?

О таком поражении, как при Варне, долго молчать невозможно. А что наш флот вышел из Одессы и Севастополя? Что он огромен? Что на транспортах десанта столько, сколько туркам и в дурном сне видеть не хочется? Они всё это тоже знать обязаны.

Кирьянов раздражённо почесал бороду и тут же поморщился. Проклятая накладка вместе с париком и всей турецкой одеждой за последние часы превратилась в настоящее орудие пытки.

Сначала маскарад даже забавлял, затем воспринимался как необходимая часть операции, но теперь капитану хотелось лишь сорвать с себя всё это тряпьё и вышвырнуть за борт. Парик должен был скрывать слишком светлые для выбранного образа волосы, борода меняла лицо, скрашивала бледность лица, одежда позволяла издали сойти за турецкого офицера, если вдруг кому-нибудь с берега вздумается разглядывать корабль через хорошую трубу. Даже команды на верхней палубе старались подавать так, чтобы случайный наблюдатель не услышал русской речи.

Нужное дело, правильное, но до чего же хотелось наконец закончить этот спектакль. Сорвать с кормы красное полотнище с полумесяцем, поднять Андреевский стяг и заорать во всё услышание, чтобы слышали и Галата, и Стамбул, и султанский дворец: русский флот пришёл к Константинополю. Пришёл. Снова. Будто воскресла старая, почти былинная традиция русичей ходить большой компанией на Царьград ради кровавого увеселения и богатой добычи.