Царьград (СИ), стр. 49

— Жаль, господа! Очень жаль! Я такой корабль присоединил бы к нашему флоту, — деланно, больше с юмором, но не теряя концентрации, говорил адмирал Змаевич.

— Позволю заметить, ваше высокопревосходительство, что наши корабли лучше! — решил высказаться флаг-капитан.

Адмирал только улыбнулся на это. Он упивался боем. Таким, с явным превосходством, где от противника уже почти ничего не зависит, где даже от погоды ничего не зависит. От Бога? Ну тут нужно быть осторожнее. Мало ли… думать так.

Турецкая эскадра окончательно превратилась в паникующую толчею дерева. Корабли сбились в плотную кучу, порой даже тараня своих же союзников в попытках развернуться.

Змаевич опустил бинокль.

— Брандеры! — громко, четко и с таким леденящим холодом в голосе, что это прозвучало громче пушечного залпа, приказал адмирал.

Лучшей ситуации для атаки брандерами было просто не придумать. Невзрачные, маленькие кораблики, под завязку начиненные смолой и порохом, скоро лихо сорвались с места и устремились вперед, прямо в беспомощно сбившуюся турецкую стаю.

И тут… грохнуло так, что даже Змаевич немного дернулся, за что ему стало стыдно. Ухнул один их турецких кораблей, который все еще «ловил» попадания от русских канониров.

На каждом борту новых русских кораблей располагалось по две сверхтяжелые пушки, способные проломить любую защиту. Но то, что произошло на одном из турецких капане — военно-транспортном корабле, с как правило большим объемом военного груза. Взрыв из нутра большого корабля решил исход дела быстрее любых орудий.

Трагедию врага можно было легко объяснить. Как правило, самую тяжелую и не требующую квалификации работу — подноску пороха из трюмов к батареям — доверяли самым неопытным матросам, а чаще и вовсе малолетним юнгам. В суете боя, когда от страха дрожат руки, на палубах и трапах часто остается едва заметная пороховая дорожка, ведущая прямо вниз, в крюйт-камеру. В такой ситуации достаточно одной случайной искры.

Рвануло так, что содрогнулось море. Взорвался главный корабельный склад боеприпасов. Подобную картину не создал бы даже самый удачный залп из новых русских пушек: колоссальный турецкий корабль попросту переломился надвое и начал стремительно уходить под воду. Но хуже всего для турок было то, что разлетевшиеся горящие обломки водопадом обрушились на соседние, плотно сбившиеся в кучу суда. Начался грандиозный пожар, которому суждено было войти в историю побед русского флота.

— Бах! Бабах! — гулко ухнуло над бухтой. Это достигли своих целей брандеры.

Из двенадцати выпущенных брандеров до строя противника сквозь плотный огонь прорвались только семь, но в условиях начавшейся паники этого оказалось более чем достаточно, чтобы превратить эскадру в пылающий костер.

— Ждем, господа. В самое пекло не лезем, обстрел предлагаю прекратить, — спокойно скомандовал адмирал Змаевич, демонстративно потирая руки. — Нынче снаряды эти новые казне в копеечку обходятся, не чета старым чугунным ядрам. Так что подождем, пока они сами догорят, а потом начнем спасать из воды тех, кого еще можно спасти. Мы же православные христиане и не будем марать свои души излишней жестокостью.

На следующий день русскому десанту было весьма непросто пробираться в бухту. Фарватер был густо загроможден остовами затопленных и выгоревших до ватерлинии турецких судов. Тем не менее, по единственному расчищенному проходу к самой Варне вплотную подошли два русских линейных корабля. Теперь они так же методично, как еще вчера громили флот, принялись за береговые укрепления.

Но главный сюрприз был впереди. За шесть часов по крепости было выпущено в общей сложности порядка тысячи боевых ракет. Нельзя сказать, что они обладали большей разрушительной силой, чем тяжелые пушечные снаряды, но психологический эффект оказался просто невероятным. Огненный шквал, с воем и грохотом обрушившийся с небес, впечатлил даже привычное ко всему русское командование — казалось, на земле разверзлись врата ада. Что уж говорить об осажденных турках, для которых это зрелище стало настоящим концом света.

Когда русская морская пехота, чеканя шаг, начала высадку на берег прямо на расстоянии пушечного выстрела от стен, а первая сгруженная на песок батарея ударила по надвратным башням, исход стал окончательно ясен. Турецкий гарнизон осознал, что при самом фантастическом героизме они смогут продержаться день-два, от силы неделю. Неприступная Варна выбросила белый флаг и запросила переговоры о капитуляции.

Комендант крепости, седой и сгорбленный паша, вышел навстречу русским парламентерам в сопровождении немногочисленной, поникшей свиты. Некогда грозный военачальник молча, с тяжелым вздохом протянул на расшитой золотом бархатной подушке массивные ключи от городских ворот.

В этот момент над главной цитаделью Варны под громогласное «Ура!» и звуки полковых оркестров взмыл Андреевский флаг.

Взятие этой первоклассной твердыни такой малой кровью означало не просто тактический успех десантной операции — это был стратегический триумф всей кампании. Черноморская эскадра Османской империи, на которую в Стамбуле возлагали столько надежд, перестала существовать всего за один день. Море было полностью, безраздельно нашим. Пока… ведь был у турок еще и средиземноморский флот. Но заявка на победу была очень внушительной.

Адмирал Змаевич, стоя на мостике своего флагмана и глядя на капитулирующий город, позволил себе скупую улыбку. Теперь перед русской армией, не связанной угрозой с моря, открывалась прямая дорога вглубь Балкан.

Императорский план сработал безукоризненно: флот обеспечил плацдарм, и теперь слово было за пехотными полками фельдмаршала Матюшкина, которым предстояло маршем пройтись по вражеской земле, диктуя султану новые условия мира. Или акт о безоговорочной капитуляции?

— Господа, — начал военный совет адмирал Змаевич. — У нас два дня, после отбытие. Нас ждут еще более великие дела, господа. И да поможет нам Бог! Мы — русские, а значит Господь с нами!

От автора:

За 20 лет число псиоников выросло в разы. Я — один из них. А ещё много уродов получили эти силы. Мне не хотелось брать правосудие в свои руки. Но пришлось… https://author.today/reader/653463

Глава 19

Константинополь

8 апреля 1727 года

Воздух Константинополя в этот час был густым, как патока. Он пах жареной бараниной, конским потом, кардамоном и многовековой, въевшейся в камни сыростью. Древний город, Вечный город, зажатый между двумя континентами, казалось, дышал тяжело, как старый зверь.

Внизу, по узкой, извилистой улице квартала Фатих, извивалась процессия. Султан Османской империи направлялся к Верховному муфтию, дабы получить духовное благословение перед грядущим военным походом. Правда он уже опоздал и военные действия начались. Но лучше ведь хоть когда-то, пусть и поздно, чем никогда.

Улица, по которой тянулась процессия была настолько тесной, что резные деревянные балконы верхних этажей — джумбы — почти соприкасались друг с другом, отбрасывая на мостовую глубокие, рваные тени.

Владыку полумира охраняла элита. Несколько десятков конных янычар в высоких белых войлочных шапках, с обнаженными изогнутыми ятаганами, ехали плотным кольцом. Их вороные жеребцы нервно всхрапывали, высекая подковами искры из вековой брусчатки. В самом центре этого стального купола, на белоснежном арабском скакуне, восседал сам султан.

Он мог бы отправиться и в карете, но хотел, как и почти всегда в последнее время, явить себя воином, способным не только купаться в роскоши и забываться в объятьях наложниц, но и воевать, как его славные предки.

Одежды султана из золотой парчи ловили скудные лучи солнца, пробивающиеся сквозь крыши, а на гигантской белоснежной чалме дрожало рубиновое перо — символ абсолютной, божественной власти.

Но абсолютной власти не существует, когда в дело вступает месть.