Царьград (СИ), стр. 36

А сейчас растерянных людей в комнате стало двое. Милош и Корней переглянулись.

Что это значило? Что за дерзкие слова? Австрийские эмиссары, протащившиеся сквозь театр военных действий, смеют называть залитые кровью сербские земли «своими»? Как с ними вообще теперь поступать? Ведь все, что здесь происходило последние месяцы — щедрое снабжение, оружие, офицеры-инструкторы — все это делалось по воле Господа и Императора Всероссийского, но никак не правителя Священной Римской империи!

Чеботарь сцепил зубы так, что желваки заходили ходуном. В голове роились мысли, опережая одна другую. Если они убьют их — это международный скандал. Если примут — признают их власть? И главный вопрос, который Корней хотел бы выкрикнуть прямо сейчас в лицо этим австриякам: кто вообще сейчас является правителем этого огромного, лоскутного государства в центре Европы, если император Карл убит⁈

— Мне не нравится, друг мой, что ты подозреваешь меня в какой-то измене, — глухо процедил серб, отворачиваясь к заколоченному окну. — Я беспокоюсь за сербский народ.

Однако выглядел Милош при этом крайне задумчиво. Слишком задумчиво. Корнею на мгновение показалось, что он почти физически слышит, как со скрипом крутятся шестеренки в тяжелой, упрямой голове Кобыличича, перемалывая сложную политическую обстановку, в которой партизанский вожак смыслил не больше, чем слепой в живописи.

— Пока ты еще не можешь отвечать за весь сербский народ. И я требую: никаких встреч с австрияками, пока мы не проведем переговоры с турками, — жестко, ультимативным тоном отчеканил Чеботарь, поднимаясь со своего места. В его голосе зазвучал металл русского офицера, привыкшего отдавать приказы.

— Я во всем тебе признателен, Корней… — Милош резко развернулся, его ноздри расширились, а рука легла на эфес сабли. — Но я хотел бы, чтобы ты не указывал мне, что делать, когда решается судьба моего народа!

Эти слова прозвучали неожиданно. Наверное, не только для Чеботаря, но и для самого предводителя сербского движения. В воздухе запахло грозой.

— Судьба народа? — Корней шагнул к нему, его глаза сузились. — Ты хочешь разговаривать с ними сейчас? Когда их империя обезглавлена, лишена правителя, и когда они должны быть на острие атаки против турок, спасая Европу⁈ Но почему австрийского отряда тут нет, почему их кровью не политы улицы Белграда? Они предали вас, Милош! Пока мы захлебывались кровью на этих улицах, я не видел ни одного австрийского мундира, защищающего разрушенные дома Белграда!

— Да что ты так взъелся⁈ — вскипел серб, багровея. Ему крайне не нравился тот жесткий напор, который сейчас демонстрировал русский. — Это же просто разговор! Мы должны узнать, чего они хотят!

Это была не первая их ссора, хотя раньше многое умалчивалось — спорить было попросту некогда, когда турецкие приступы накатывались на баррикады один за другим. Чеботарь уже давно относился к сербам как к подданным русского царя. Они приносили присягу, они целовали крест на верность. Но сладкое, пьянящее ожидание чуда — того, что Сербия вот-вот, сбросив османское ярмо, станет независимым королевством — начинало застилать глаза многим гайдукам. Как сказали бы на родине Чеботаря, они с азартом делили шкуру еще даже не раненого медведя.

Встреча проходила в главном зале ратуши. Тут были стилизованные под античные колоны, которые сдерживали крышу здания, немного лепнины в углах. Но так, по-бедненькому, даже в сравнении с тем аскетизмом, который был в большинстве зданий русского императора. Новый Зимний дворец не в счет.

Но Вена… Она уже блистала красивыми грандиозными дворцами и виллами, парками, внутренним украшательством. Так что австрийцы смотрели на помещение ухмыляясь. Тем более, что тут было не прибрано, лежала карта на столе, тут же, почти на карте, в уголку, глиняная посуда. Не с серебра ело и пило даже командование защитников Белграда.

Но больше скепсиса пришлые выражали сербу, сдерживаясь, чтобы не начать грубить и угрожать. А вот русский полковник… Он был раздражителем. Его боялись, Чеботарь казался непредсказуемым.

Насколько Милош старался быть дипломатичным, учтивым и даже слегка лебезил перед незваными гостями, настолько Корней Чеботарь всем своим видом демонстрировал абсолютное, ледяное пренебрежение. Он стоял у колонны, скрестив на груди руки, и смотрел на посланников Вены как на грязь под сапогами.

Эмиссары оказались кадровыми офицерами армии Священной Римской империи. Когда они брезгливо скинули с плеч промокшие, заляпанные грязью серые дорожные плащи, под ними сверкнули безупречной белизной парадные мундиры. Золотое шитье на воротниках, сияющие пуговицы, ни единого пятнышка пороховой гари на сукне. Этот лоск вызывал у Корнея физическую тошноту.

Чеботарь не сомневался: эти «герои» были из тех, кто участвовал в недавнем позорном эпизоде. Тогда Австрия, напыжившись, вступила в войну на стороне России против османов, но, проиграв всего одну стычку у приграничной реки, впала в панику. Не предприняв ни единого усилия, чтобы собрать волю в кулак и выполнить союзнический долг, Вена трусливо отступила и начала плести подковерные интриги. Трусость и предательство — то, что Чеботарь ненавидел больше всего на свете.

— Я смотрю, ваш русский друг крайне напряжен, — вдруг произнес один из австрийцев. К удивлению многих, говорил он на весьма сносном сербском, так что переводчик не понадобился. Офицер поправил кружевной манжет и с высокомерной усмешкой посмотрел на Корнея. — Но скажите… а что здесь вообще делают русские?

Чеботарь не пошевелился. Он лишь с недобрым, почти хищным азартом скосил глаза на Милоша. «Ну, давай, — читалось в его взгляде. — Ответь им».

Кобыличич выдержал паузу, вздернул подбородок и произнес:

— Примерно то же самое, что делаете здесь вы. Только русские, в отличие от вас, еще и кровь свою проливают за сербскую землю.

Ответ был хорош. Но Чеботарю этого было мало. Возможно, он слишком придирался, но сам факт того, что Милош вообще принимает этих лощеных интриганов, а не отправляет их по известному на всю Российскую империю, далекому и матерному адресу, казался Корнею предательством. Ну и сравнение «примерно то же самое». Да ни к черту то же самое!

— Ну, допустим, — раздался вдруг сухой, скрипучий голос.

Говорил второй австриец, который до этого момента сидел в резном кресле совершенно молча, небрежно накинув белый плащ на плечо так, что не было видно даже знаков отличия. Но Чеботарь давно понял, что этот человек — не просто офицер. Он был аристократом высшей пробы, кукловодом. Все остальные делегаты, прежде чем открыть рот, подобострастно косились в его сторону.

Австриец медленно поднялся. У него было бледное, узкое лицо хищной птицы и холодные водянистые глаза. Он вперил свой жесткий взгляд прямо в русского полковника, безошибочно определив, кто в этой комнате является его главным, самым опасным оппонентом.

— Вы ведь люди разумные, — продолжил аристократ, с трудом ворочая сербские слова, безбожно коверкая их чудовищным немецким акцентом. — И вы должны понимать: никакого независимого «Сербского королевства» вы не добьетесь. Это иллюзия. Детские мечты. Нужно быть приземленными политиками. И у нас к вам есть предложение, от которого… если вы действительно желаете блага своему народу… вы не станете отказываться.

Тягучая, душная пауза окутала зал. Слышно было лишь, как где-то за окном хлопает на ветру оторванная ставня.

Корней Чеботарь, глядя на то, как Милош подался вперед, вслушиваясь в слова австрийца, вдруг отчетливо понял одну вещь. На этих переговорах русский полковник был лишним. Он был как заноза, как кость в горле, которая прямо сейчас не позволяла предводителю сербских повстанцев ответить Вене так, как Милошу, ослепленному политическими посулами, на самом деле хотелось бы.

— Вы предлагаете, чтобы сербские земли, которые мы прямо сейчас, в эту самую минуту поливаем своей кровью, вновь отошли к Священной Римской империи? — голос Милоша звучал глухо, как гром вдалеке.