Царьград (СИ), стр. 25
— Вот как? Мария была бы довольна этим обстоятельством и весьма щедра со мной своим телом, — Людовик чуть было не облизнулся, предвкушая, как именно его жена будет благодарить своего мужа.
Фантазия молодого Людовика уже опиралась на личный опыт, он знал, о чем мечтать, но чего ему недостает в воспитанной в строгости католичке Марии.
Между тем и кардинал Флери закрыл глаза. В его голове, как в сложнейшем часовом механизме, вращались шестеренки европейской политики. Опасность была велика. Новая Россия пугала. Но соблазн разорвать империю Габсбургов, посадить на австрийский трон послушную марионетку и обеспечить гегемонию Франции на столетие вперед был непреодолим.
— Технологии — дело наживное, — тихо сказал Флери, открывая глаза. — Ле Блан, вы должны немедленно выделить золото на переоснащение наших егерей. Пусть оружейники в Сент-Этьене скопируют эту русскую пулю. И найдите алхимиков, способных разгадать секрет их артиллерийских трубок.
— Еще деньги? Мы и так удивили военные расходы! — возмутился король, который опасался, что с такими тратами кардинал еще и посмеет урезать расходы двора, а впереди сезон фейерверков и маскарадов.
— Ваше величество, изменений финансирования двора не предвидится, — Флери прекрасно знал своего воспитанника.
— Тогда откуда взять деньги? — спросил Морвиль.
Но его словно бы не услышали.
Кардинал повернулся к молодому королю и почтительно склонил голову.
— Граф де Морвиль прав в главном, Сир. Пока Россия переваривает Крым и Турцию, Европа беззащитна. Австрия слаба. Время действовать пришло. Решение за вами, Ваше Величество.
— Но деньги… — Морвиль вновь напомнил о себе.
— Уймитесь, граф, — потребовал король.
Людовик XV выпрямил спину. Мальчишество окончательно покинуло его взгляд, уступив место холодной решимости Бурбонов. Он положил ладонь на лежащую перед ним карту, накрывая пальцами Вену, Фландрию и Милан.
— Готовьте приказы маршалам, господа, — твердо произнес король Франции. — Мы признаем претензии баварского курфюрста на трон Священной Римской Империи. Только еще раз переговорите с ним. Чтобы баварец не питал иллюзий и еще до конца войны обозначил те территории, что нам отдаст, французскими. И пусть русский царь забавляется со своими бомбами на берегах Черного моря. Когда он обернется на запад, Европа уже будет принадлежать нам. Война.
Петербург.
23 декабря 1726 года.
Я изо всех сил старался сохранить суровое выражение лица, плотно сжимал губы, но непослушная улыбка всё равно против воли ползла на лицо. За последнее время я слишком часто улыбаюсь. Буквально фонтанирую положительными эмоциями, глядя на то, как проворачиваются тяжелые, заржавевшие шестеренки государственной машины.
Лишь бы на контрасте за эту неуместную радость не прилетело от судьбы каких-нибудь тяжелых, сокрушительных проблем. Впрочем, сложностей и так хватало — если собрать их воедино, они заняли бы территорию размером с целую Речь Посполитую, да еще и с избытком.
Но не было бы проблем, не было бы и мотивации действовать, работать, продолжать подтягивать нужных людей, выискивая среди них лучших исполнителей. Вот как сейчас я это делаю, когда расчистил команду канцлера Остермана, убирая его людей отовсюду.
Вот же, чертов гений он! А ведь и я и Тайная канцелярия проворонили, что паутина, оказывается, плетется вокруг трона, плотная уже такая…
Обиднее всего было то, что двое моих телохранителей были «на зарплате» у Остермана. Я же относился, наивный такой, к охране, как к детищу своему, с трепетом, тренировался с ними постоянно. А тут… Они ничего плохого мне не сделали. Но закладки же были!
Так что нечего недооценивать нынешних людей, ой, нечего! Чуйка моя сработала, может, что я, вопреки между прочим реальным недурным показателями работы Остермана так и норовил его выгнать.
Четыре миллиона рублей! Твою душу! Вот на кой ляд они ему, если и близко не тратить, а просто держать в тайниках? На подкуп меня же и оставлял? За такие деньги уже и царства некоторые небольшие можно с потрохами покупать.
Но и от подобного радость — мы закрываем финансовый год с профицитом, пополняем, а не просто возвращаем взятое, Резервный фонд; капитализируем банк, запускаем новые рекламные компании, а это тоже стоит денег, по популяризации… внимание… денег! Вот так, даже смешно, если не упомянуть, что речь о бумажных ассигнациях.
Там больших проблем не возникло пока, но и бумага не шибко-то и расходится. Как словно бы в банке, который гарантирует сохранность, просто стали хранить серебро и золото, взамен получая расписки об этом. Расписки — бумажные рубли. Это такое отношение к новым деньгам.
Но сам факт начала перехода с серебра на бумагу не вызвал протестов, или даже пересудов, кривотолков на «открытых» обедах дворян. Нормально… в ногу со времен, даже и хорошо, что раньше других это сделали, ибо мы прогрессивные, а не варвары. Такие вот нарративы бытовали.
Я прекрасно понимал, что от некоторых моих недавних решений в глазах окружающего двора и иностранных послов веяло какой-то безнадежной, пугающей фальшью или, что еще хуже, показной, тиранической жестокостью. Одно дело — провести пару показательных судебных процессов над казнокрадами, с помпой конфисковать их имения и сундуки в пользу тощей казны.
Это дело привычное, на Руси такое любят. Но когда подобные чистки начинают проводиться с неумолимой, механической регулярностью, когда летят головы тех, кто казался неприкасаемым… Завистники из европейских столиц, строчащие свои панические депеши в Лондон и Версаль, легко свяжут успехи России исключительно с тем, что я якобы сошел с ума и провожу политику кровавого террора по отношению к высшим сановникам. Ну и граблю их.
Даже филеры Тайной канцелярии в своих сводках всё чаще фиксировали признаки глухой, ползучей критики моим поступкам. Шепот в темных углах дворца нарастал. Многие вельможи искренне считали, что Андрей Иванович Остерман является фигурой абсолютно непотопляемой. Умнейшим интриганом, столпом моей новой команды, который должен был как минимум до самой моей смерти находиться рядом, с полуслова исполнять мою волю, а порой — чего уж греха таить — мягко и незаметно диктовать свою.
Но я быстро, жестко и публично оборвал эти иллюзии. Разными способами, через нужных людей, до двора было доведено, за что именно всесильный Остерман подвергся жесточайшей опале и почему теперь его тень маячит у плахи. Не хотелось это выводить в публичную плоскость, писать в газетах. А так… Остерман получил новое, очень важное, здание от государя.
Я поднялся с кресла и прошелся по кабинету, вдыхая запах свежего дерева, оружейной смазки и бумаги. Только что рассматривал первую экспериментальную винтовку под патрон. Сырое изделие, очень. И мои рисунки трехлинейки тут не помогли от слова совсем. Не та культура производства, не те станки, не так далеко ушла военная научная мысль.
Сам факт, что заряжание может быть с казенной части сильно озадачивал моих изобретателей. Но ничего… к весне сотню винтовок я жду, а патроны с ним уже производятся. Пусть чуть ли не в ручную, но это тоже очень… очень большой скачек вперед.
Ну и револьвер… То, что мне показали — словно бы реплика из прошлого века. Такие, похожие, барабанные ружья я видел в Оружейной палате. Но люди заряжены энергией, воодушевлены открытиями, и работают. Они не знают проблем с финансированием, собраны лучшие и разноплановые умы, есть и новейшие станки, не имеющие аналогов… Результат будет, уверен.
Я осмотрел свой кабинет. Эту комнату я обустроил совершенно не в духе времени, запретив всю дворцовую мишуру — лепнину, ангелочков и избыточную позолоту. Исключительная, почти военная практичность, словно прыжок в будущее. Вдоль ровных стен высились строгие деревянные стеллажи, плотно уставленные рядами одинаковых папок — немыслимое новшество, к которому моя канцелярия привыкала со скрипом и стонами.
Мой массивный рабочий стол был настоящим инженерным чудом: с множеством выдвижных ящиков-шуфлядок под замками и вместительными тумбами по бокам. К нему вплотную примыкал длинный, крытый плотным зеленым сукном стол для совещаний, образуя строгую букву «Т». А за моей спиной, на гладких дубовых панелях, тяжело свисали два знамени: русский бело-сине-красный триколор и перекрещенный синими полосами Андреевский флаг.