Двадцать два несчастья 14 (СИ), стр. 31
Она вытащила ладони из-под одеяла и положила поверх одеяла. Пальцы действительно отекли, симметрично на обеих руках, кожа сухая и прохладная, сами кисти плотные, налитые. Я попросил сжать кулаки. Венера сжала, но не до конца, и при этом задержала дыхание.
— Ночью где болит сильнее всего?
— Руки, — ответила она. — И колени. Крутит так, что хоть вой, а пальцы к утру немеют, первые три — как отлежала. Днем полегче, я даже встаю, помогаю Александре Ивановне…
— Помогает, блин, — проворчал за спиной Елисей.
— … а к ночи опять, — договорила Венера и испуганно посмотрела на меня. Как она ни храбрилась, в темных глазищах сидел страх. — Сергей Николаевич, скажите честно: это что-то страшное?
Врать ей не имело смысла: она сама медик и вранье почует раньше, чем я договорю.
— Сейчас скажу, — ответил я. — Дай-ка руку еще раз.
Я нащупал пульс на отекшем запястье и запустил диагностику. Пульс шел редкими ленивыми толчками. Венера смотрела на меня, не мигая, и я на всякий случай сделал вид, что считаю.
Диагностика завершена.
Объект: Тумаева Венера Эдуардовна, 32 года.
Основные показатели: температура 36,2 °C, ЧСС 54, АД 105/65, ЧДД 14.
Обнаружены аномалии:
— Аутоиммунный тиреоидит. Манифестный первичный гипотиреоз.
— Двусторонняя компрессия срединных нервов на фоне отека мягких тканей.
— Анемия легкой степени…
Вот и вся страшная загадка. Щитовидку Венеры никто не проверял, потому что в общий анализ, биохимию и женские гормоны она не выходит.
А на последней строке я споткнулся и замер.
— Беременность, 4-я неделя.
Значит, все-таки да. Четвертая неделя, если считать по-акушерски, от последних месячных. Оно и сходится: Елисей-то только на Новый год сюда приехал… А вот «расцвела» Венера от болезни, хотя и ребенок, о котором первым делом подумали тетя Нина с Тайрой Терентьевной — вот он, настоящий, крошечный, и о нем не знает еще никто, включая маму.
— Сергей Николаевич? — осторожно позвала Венера. — Вы чего застыли?
Ответить я не успел: пол мягко качнулся, и мне пришлось ухватиться за спинку стула. Есть захотелось разом и зверски, потому что расплата за диагностику приходит сразу, а я и так ночь не спал, да и после обеда ничего не ел.
— Елисей, — сказал я, не оборачиваясь, — принеси мне сладкого чаю. Ложки три сахара, не жалей. И себе налей, на тебе лица нет.
Елисей потоптался за спиной и вышел. Я сел на стул и перевел дух.
— Голова закружилась? — строго спросила Венера. — Вы же с дороги, вас Елисей прямо из Казани выдернул…
— Разговорчики, — сказал я. — Слушай меня, Венера Эдуардовна, пока твой жених за чаем ходит. Рассказываю, что я нашел.
Она замерла, вцепившись пальцами в одеяло.
— У тебя забастовала щитовидная железа, — начал перечислять я. — Она давно работала из последних сил, а к зиме сдалась совсем. Отсюда все: отеки, боли, бледность, сонливость и то, что тетя Нина приняла за цветущий вид. Руки по ночам крутит, потому что отек пережимает нервы в запястьях, есть такой туннельный синдром. Онкологии я не вижу: твою картину она не объясняет.
Венера выдохнула так, что колыхнулась занавеска.
— А… как это лечится? — спросила она шепотом.
— Одной таблеткой в день, — ответил я. — Пить ее, скорее всего, придется долго, но легчать начнет через неделю-другую, а через месяц-полтора сделаем контрольный анализ. На собственной свадьбе еще напляшешься.
— А почему тогда анализы чистые? — спросила она, нахмурившись. Медик в ней пересилил пациентку.
— Потому что щитовидку никто не смотрел, — объяснил я. — Завтра возьмем кровь: ТТГ, свободный Т4, антитела, плюс СОЭ и СРБ, чтобы закрыть вопрос с суставами по всем правилам. Отправлю в Йошкар-Олу экспрессом, к вечеру будут цифры: диагноз они подтвердят и покажут, с какой дозы начинать.
Она открыла рот и закрыла, не найдясь.
— Теперь второе, — сказал я, не дав ей опомниться, и взял ее отекшую руку в свои. — Это уже не болезнь, и таблетками оно не лечится. Месяцев через восемь пройдет само.
Венера смотрела на меня, не понимая.
— Ты беременна, — сказал я, улыбнувшись.
Вспыхнув, она ничего не сказала и надолго замолчала. Сначала у нее расширились глаза, потом задрожали губы, после чего она принялась смеяться и плакать одновременно. Я сидел рядом и ждал, пока внутри у нее это уляжется.
— Точно? — выговорила она наконец.
— Завтра подтвердим анализом, он у меня в том же списке, — ответил я. — Но абсолютно уверен, что точно.
— Господи… — выдохнула она и прижала свободную ладонь к животу.
И вдруг подскочила на подушке и вцепилась мне в рукав.
— Сергей Николаевич, миленький, только Елисею я сама! — взмолилась она. — Сама, слышите?
— Могила, — заверил я.
— И… — Она запнулась. — А кеторол? Мне же его кололи…
— Ничего непоправимого, срок совсем маленький, — сказал я. — Но кеторол для тебя больше не существует. Боль будем снимать только тем, что я выпишу. И гормоны начнем принимать завтра же, натощак, это не обсуждается: твоей щитовидке теперь работать за двоих, а она и за одну не справляется.
Венера кивала, глаза ее затуманились, и ладонь с живота так и не убрала.
Вернулся Елисей с двумя кружками. Одну сунул мне, вторую, подумав, отдал Венере. Чай был приторно-сладкий, как я и просил.
— Ну что, Серег? — спросил он. — Что дальше делаем?
— Дальше так, Елисей, — сказал я. — Во-первых, забудь про кеторол. Распишу Венере другую схему, помягче. Утром съездишь в аптеку в Морки, закупишься по моему списку, скажешь, что для санатория, у нас с ними договор. Кровь возьмем с утра натощак. Дозу я прикинул, но завтра пересчитаем с Самарцевым. И на неделе свозишь Венеру в райбольницу на УЗИ щитовидки, потому что цифры цифрами, но я хочу увидеть и саму железу.
— Щитовидку проверить нужно? — уточнил Елисей и осекся. Я прямо видел, как у него в голове со щелчком встают на место отеки, ночные боли и чистые анализы. — Так это… это же лечится! — выпалил он.
— Лечится конечно, — подтвердил я. — Скоро вернется наша привычная Венера. Все, остальные вопросы завтра. И не паникуй больше. Все будет хорошо.
В процедурной я расписал ему схему болеутоляющих на ночь и аптечный список. Елисей остался разбирать шкаф, а я вернулся в комнату и надел куртку.
— Венера, — сказал я уже от двери. — Помнишь, о чем договорились?
— Помню, — сказала она, и глаза у нее сияли так, что любой на месте Елисея насторожился бы еще с порога.
Я вышел и задержался на крыльце, застегивая куртку.
— Елисей! — позвала в комнате Венера. — Иди сюда. Сядь.
Дальше была тишина, долгая, на весь флигель. А потом грохот. Судя по звуку, сел он все-таки мимо стула.
Ну вот и все. Сама так сама.
На кухне главного корпуса меня ждали разогретый суп и пирожки с черемухой. Тетя Нина сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела, как я ем, а Валера улегся у меня на коленях и делал вид, что спит, хотя стоило мне пошевелиться, как он тут же впивался когтями в штанину. Пирожки похрустывали — видимо, черемуху пропускали через мясорубку вместе с косточками.
— Ну что там, Сереженька? — не выдержала тетя Нина, когда я потянулся за очередным пирожком. — Что с Венерочкой-то?
— Жить будет, теть Нин, — ответил я. — Щитовидка у нее разленилась, отсюда и все хвори. Полечим. К весне и не вспомнит.
— Ой, слава богу! — ахнула тетя Нина и всплеснула руками. — А я уж чего только не передумала…
Она пригляделась ко мне и прищурилась.
— А сияешь-то чего? — спросила она.
— Пирожки вкуснющие, прям капец, — дипломатично сказал я.
Она поворчала, что от нее вечно все скрывают, но подложила мне еще один. Остальное ребята расскажут сами, и я даже примерно представлял, какой завтра поднимется в санатории переполох среди женского населения.