Двадцать два несчастья 14 (СИ), стр. 25
После этого адвокат быстро свернул разговор, формально поинтересовался делами в санатории и распрощался.
А я отправился собирать вещи.
Черный икс пятый встал у подъезда без пяти двенадцать. Водитель с неприметным лицом смотрел строго перед собой, а Владимир ждал сзади и жестом указал мне на соседнее сиденье. В подлокотнике у него торчал знакомый термос.
— Рассказывай про своего гостя, — велел Владимир без предисловий. — С самого начала и дословно.
Я рассказал все, что знал: худощавый человек лет шестидесяти с чем-то на дне рождения Таисии Милославской простоял весь вечер у окна. В закрытом списке гостей не значился, никто из гостей его не знал; вошел со мной в контакт после реанимации Гималайского.
Дальше я процитировал:
— «Хорошо работаете, Сергей Николаевич. И на ученом совете хорошо, и сегодня». Я спросил, знакомы ли мы. Он ответил: «Нет. И это пока к лучшему». Потом добавил: «Говорят, вы последний ученик академика Епиходова. А еще говорят, что делом о его смерти снова занялись серьезные люди. Наследство, Сергей Николаевич, вещь опасная. Берегите себя». И ушел, ни с кем не простившись.
Владимир слушал, глядя в окно, и по ходу моего рассказа мрачнел.
— И на совете он тоже, похоже, был, — добавил я. — Хотя поручиться не возьмусь.
— Понял уже, — отозвался Владимир и надолго замолчал, отвернувшись. Потом повернулся ко мне: — Сергей, этот человек не из моих. И не из тех, кто был с Лысоткиным и Михайленко. Это кто-то от людей выше.
— Насколько выше? — спросил я.
— Тебе пока не надо этого знать, — отрезал он. — Надо станет — так ты первым узнаешь, обещаю. Инструкция для тебя прежняя: спокойно живи, работай. Можешь в Москве, можешь у себя в Марий Эл.
— Чего тот человек вообще от меня хотел?
— Собирал данные, скорее всего, о тебе. С натуры, так сказать. Пополнял досье. В общем, вскоре это досье ляжет на стол кому-то очень высокопоставленному, а тот уже, возможно, отнесет в кабинет еще выше.
— То есть он мне не угрожал?
— Нет, ни в коем случае. Только дурак будет угрожать курице, которая способна нести золотые яйца. Сейчас они проверяют, действительно ли ты та самая курица, и на всякий случай берегут. Почувствуй разницу и не лезь на рожон.
Честно говоря, спокойнее мне отнюдь не стало. Потому что примерно с таких разговоров в моей прошлой жизни началось то, что вскоре привело меня к смерти. Просто я тогда отнесся ко всему этому слишком легкомысленно.
— Теперь по твоим делам, — продолжил Владимир, доставая термос и отвинчивая крышку. — Гнатюк, что пытался скормить тебе скополамин, очнулся в четверг. Все, что наговорил под веществом, он повторил на официальном допросе и подписал протокол — в здравом уме и при адвокате. Клинику Кондрата Зигмундовича мы вскрыли. Койку там держали пустой не первую неделю, бронь в журнале на вымышленную фамилию, зато история болезни заготовлена заранее: возраст твой, приметы твои, диагноз уже вписан. Понимаешь? Тебя там ждали. Журнал и история изъяты, персонал наперебой дает показания.
— А как же бригада? — ошарашенно спросил я. — Ведь та липовая скорая — она же должна была увезти меня в дурку?
— Сдала канал в первый же день: кто платил, где брали форму, через кого выходили на связь. Дальше еще интереснее. — Он отпил из крышки и поморщился, а я ощутил резковатый запах заваренного пустырника. — Мы отзвонились за исполнителя с его телефона. Все, мол, по плану, доктор упакован. Роман Михайленко человек осторожный, но, чтобы принять этот звонок, он должен был держать свою трубку включенной. Вот она и засветилась у базовой станции в Подмосковье. Дальше в ход пошли тамошние камеры видеонаблюдения, свежие заселения по округе… и в одной гостинице всплыл паспорт санитара из той же клиники, где работал Михайленко. Оказалось, что истинный владелец спился и потерял документы два года назад. Фото с ресепшена гостишки нам переслали, а там как раз наш Михайленко. Держим под колпаком пока.
— А что Ирина? — осторожно спросил я.
— А заказчицу берем сегодня, — ответил Владимир, завинчивая крышку термоса, после чего посмотрел на часы. — Она продает квартиру академика с огромным дисконтом. Спешит, бедняжка. Сделка сегодня в три, нотариальная контора в центре, покупатель — наш человек, деньги она уже мысленно потратила. Поехали, посмотришь. Тебе полезно будет увидеть, чем все это дело заканчивается, а то ты до сих пор что-то сильно дергаешься. Не можешь ей простить предательство твоего наставника?
— Не могу. А что Михайленко? Ее возьмут — и он узнает об этом первым.
— Не узнает. Сказал же, гостиница под наблюдением со вчерашнего вечера, его связь мы читаем, а звонить ей он не станет, потому что уверен, что за ней следят. Правильно, кстати, уверен. — Владимир убрал термос в подлокотник. — Дернется — возьмем раньше срока. По-хорошему, ему осталось часов десять. А потом… Даже если убийство развалится из-за отсутствия тела, то на лет семь каждый из этой троицы точно присядет. Но мы сделаем все, чтобы получили по заслугам максимально. Вплоть до пожизненного.
Ехать я не хотел, но поехал. Что-то внутри требовало пусть даже Серегиными глазами увидеть свершение возмездия.
До трех было еще далеко, так что мы с Владимиром вкусно пообедали в тихом кафе на набережной, где его знали и, что выглядело забавно, старательно не замечали. Там же я купил себе билеты на утренний рейс.
Потом покружили по центру, и без десяти три водитель поставил машину наискосок от конторы — та занимала первый этаж старого дома, прячась за большими окнами в бронзовых рамах. Подкатил белый внедорожник, и из него с водительского кресла вышла Ирина. Машина была мне не знакома. Видимо, купила недавно.
Я не видел ее с того воскресенья, с одиннадцатого января. Одета она была в белоснежную шубу, причесана волосок к волоску, а под мышкой несла папку с документами. У витрины конторы Ирина задержалась, поправила волосы в отражении и уверенно вошла.
— Досье на Ирину Епиходову толще некуда, — заметил Владимир, не отрываясь от окон. — Заказ на покушение, соучастие в отравлении мужа. Плюс поддельное завещание. Свидетельство о наследстве ей, между прочим, выдали досрочно: закон позволяет, если нотариус уверен, что других наследников нет. Ее нотариус был уверен, он же ее школьный приятель. Сегодня он тоже узнает много нового о своей жизни.
Через стекло была видна приемная: стойка, фикус в кадке. Ирина села в кресло, положив папку на колени. К ней вышла девушка и пригласила внутрь. Дальше не происходило ничего. Я поймал себя на том, что дышу на 4−7–8, чтобы не выдать волнения.
— Волнуешься, — определил Владимир.
— Есть немного, — не стал отрицать я.
К трем к подъезду подошли двое в штатском, за ними третий, с пустыми руками. Все трое вошли, не оглядываясь, деловым шагом людей, которые сюда уже приходили. Что происходило в кабинете, я видеть не мог, поэтому смотрел на бронзовую дверь и вспоминал по порядку: кремацию на следующее же утро, запрет на вскрытие, «имущества не осталось» — это Сашке и Марусе. И сказанное мне: «Мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Я в этом много раз убеждалась».
Убирает сама. Ну-ну.
Открылась дверь нескоро. Ирину вывели под локти. Никакой уверенности в ней уже не осталось, она еле передвигала ноги, тряслась и испуганно озиралась. На крыльце остановилась и окинула взглядом улицу, а я невольно вжался в сиденье. Каблук поехал на наледи. Ее удержали и усадили в подъехавшую машину, казенно придержав за макушку.
Руки у нее дрожали, причем теперь по-настоящему, а не как тогда, когда она строила из себя горюющую вдову.
— Вот и все, — каким-то совершенно будничным тоном подытожил Владимир, и водитель завел двигатель. — Дальше следователи и суд. Тебя вызовут, дашь показания, а оформить их в лучшем виде поможет твой Караяннис, это уже его работа. Доволен?
Я прислушался к себе, на душе было пусто. И как я мог тогда ее полюбить? Сейчас же я не чувствовал ничего к ней, кроме брезгливости. И пустоту. Как во время операции, когда один источник кровотечения перекрыт, но работа еще не закончена. Предатели наказаны, но мне еще предстоит очень много, причем это не только продолжение работы своей прошлой жизни, но и развитие всего, что я основал в этой.