Двадцать два несчастья 14 (СИ), стр. 23

В прихожей я оставил у двери рюкзак, повесил куртку и стянул ботинки, а следом и пиджак. Его Таисия отобрала и унесла в гостиную, на кресло.

— Вешалка у меня для гостей, которые уходят, — пояснила она.

Квартира у нее оказалась большая и на удивление пустоватая: книги, много книг, пара афиш в рамах, старый ламповый торшер. Телевизора в гостиной не было вообще, и я не удержался от смешка.

Она проследила за моим взглядом и пожала плечами:

— Ищешь, где телевизор? А зачем он мне? Я и так знаю, что там. Что будешь, может, чаю? Кофе на ночь врачу предлагать неловко.

— Чай буду. А ты себе — вина? Ты же с собственного праздника уехала трезвой.

— Я всегда трезвая, Сережа. Всегда самый трезвый человек на собственном дне рождения. Почти двадцать лет в эфире, понимаешь? Сначала ты трезвая, потому что бедная, потом — потому что завтра прямой эфир, а потом уже по привычке. — Она достала с полки вторую чашку. — Так что чай. На двоих.

Чашку я просканировал раньше, чем успел себя одернуть. Чисто: чай, бергамот, ничего лишнего. И мне стало стыдно, потому что докатился, раз жду скополамина от женщины, которая сегодня ради меня послала к черту спонсора и продюсера, а час назад утопила чужой телефон в ведерке со льдом.

— Что? — недоуменно спросила Таисия, поймав мой взгляд поверх чашки.

— Ничего, — ответил я. — Привычка.

Она села напротив, подобрав под себя ноги, и я отметил, что дома, без камер и зала, она двигается по-другому: проще и… моложе, что ли. Как девочка-подросток.

Я достал из внутреннего кармана ее карточку с адресом ресторана и положил на стол между нами.

— Возвращаю. Она свою задачу выполнила.

Взяв карточку, она медленно прочитала вслух:

— «Правда ли, что вы можете определить болезнь человека, просто посмотрев на него?» —спросила с улыбкой Тая. — До этого вопроса мы на записи так и не дошли, кстати. Так что, правда?

— Нет, — сказал я.

— Это ответ на вопрос или то самое законченное предложение с точкой?

— Выбирай сама.

Таисия рассмеялась, разорвала карточку пополам и бросила половинки в вазочку с конфетами.

— Кстати, — вспомнил я, пока она разливала чай. — Там был такой худощавый, сухой прям человек, что стоял у окна со стаканом минералки. Твой гость?

Таисия наморщила лоб, припоминая.

— Не-а, — сказала она. — Чей-то охранник или помощник, наверное. А что?

— Ничего, — ответил я. — Пожелал мне беречь себя. Душевный человек.

— Странно. — Она отставила чайник. — Список гостей закрытый, я завтра запрошу у агентства, кто его вписал.

— Ладно, — сказал я. — Кстати, а у меня для тебя есть еще кое-что.

Я сходил в прихожую, где в рюкзаке ждал футляр, и вернулся.

— Там, при всех, был подарок от доктора Епиходова. А этот — от меня лично.

Таисия взвесила футляр в руках, вытянула книгу и замерла.

— Гиляровский… «Москва и москвичи».

— Ты же с ним одной породы, — сказал я. — Репортерской. Только трущобы у вас разные.

Она раскрыла книгу, и из-под обложки выскользнула карточка. Таисия прочитала написанное молча, закрыла книгу и на секунду прижала ее к груди вместе с карточкой.

— Ты меня просчитал, Сережа, — тихо проговорила она. — Так нельзя. Это вообще-то мое оружие.

— Какое?

— Считывать людей.

Она бережно, двумя руками, отложила книгу на стол.

— Хорошее оружие, — согласился я.

— Знаешь, почему я тебя позвала? — Она смотрела на меня, чуть склонив голову набок и прищурившись. — Не сегодня. Вообще — в программу, сюда. Я половину жизни сижу напротив людей, которые чего-то от меня хотят. Денег, эфира, рекламы, мести бывшему мужу. Я их считываю до того, как они закончат фразу. А тебя не считала. Ты сидишь напротив и не хочешь ничего. Так не бывает, Сережа. Мне нужно было понять, где у тебя кнопка.

— Поняла?

— Нет, — призналась она. — Стало хуже. Теперь мне просто нравится смотреть на тебя, я даже перестала ее искать.

От этого прищура у меня защемило за грудиной, потому что в прошлой жизни так на меня смотрела только одна женщина, и было это очень давно. Я понимал, куда качнулся вечер, еще когда садился в машину. И знал, что делаю, знал, чем это может обернуться, и все-таки остался. Пусть хотя бы одна глупость в этой второй жизни будет моей собственной, выбранной с открытыми глазами.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Таисия.

— О том, что мне на самом деле шестьдесят восемь лет, — ответил я чистую правду.

— Ну да, а мне девяносто три, — фыркнула она. — Мы, старики, рано не ложимся. Бессонница у нас. Так что иди сюда, Сережа.

Кто из нас шагнул первым, я потом так и не вспомнил.

Поцелуй она начала по-хозяйски, первой, но почти сразу сбилась с этого начальственного тона, задышала чаще и позволила вести мне. Губы у нее оказались горячие и отдавали бергамотом. Я запустил пальцы в короткие волосы у нее на затылке, она выдохнула мне в губы что-то неразборчивое, и от этого выдоха меня повело всерьез, я как будто захлебнулся чужой страстью и ощутил, как нарастает собственная.

— Погоди. — Она уперлась ладонью мне в грудь и отстранилась ровно настолько, чтобы видеть глаза. — Скажи прямо: у тебя кто-то есть? Там, в этой твоей лесной сказке?

— Нет, — сказал я. — Уже давно.

— Законченное предложение, — прошептала она и улыбнулась. — Мое любимое.

И потянула меня за руку из гостиной, на ходу щелкнув выключателем торшера.

До спальни мы добирались дольше, чем требовала география квартиры. Ее жакет остался на подлокотнике кресла в гостиной. У книжного стеллажа она на секунду прижала меня спиной к полкам, привстала на носки и торопливо и почти сердито поцеловала сама. За моей спиной глухо повалилось какое-то собрание сочинений. Я нашел у Таисии на спине замочек молнии и повел его вниз не торопясь, позвонок за позвонком, чувствуя ладонью, что по коже у нее бегут мурашки.

— У тебя нежные руки, — прошептала она.

— Руки хирурга, — ответил я.

— Сережа, — сказала она уже в дверях спальни, стягивая с уха вторую сережку, — если об этом завтра напишут какие-нибудь телеграм-каналы со сплетнями, я буду знать, кто проболтался.

— Я никому ни слова, — пообещал я. — Мне, поверь, нет резона.

В спальне сквозь неплотную штору горел только уличный фонарь. На пороге Таисия остановила меня, положив обе ладони на грудь, и с полминуты молчала, слушая, что творится у меня под ребрами.

— Колотится, — удивилась она. — А в студии я решила, что тебя вообще нельзя пробить.

— Сто десять в минуту, — сказал я. — Если тебе интересно как врачу.

— Мне интересно не как врачу, — сказала Таисия и потянула меня за собой в темноту.

Платье ее с тихим шорохом стекло на пол, и в полосе фонарного света она повернулась ко мне, теплая и вдруг притихшая. Я целовал ее плечи и слушал, что дыхание у нее сбивается все чаще, а потом мир сузился до ее пальцев, стиснувших мое плечо, и до шепота, в котором мое имя звучало то приказом, то просьбой. На двоих нам в ту ночь было сто шесть лет, но я бы не дал и половины.

Телефон в моем пиджаке, брошенном в гостиной на кресло, за ночь глухо вибрировал еще дважды, но из какой-то другой, дневной жизни.

Мне было не до него…

Глава 10

Проснулся я в половине восьмого, позднее, чем обычно, и не сразу сообразил, где нахожусь. Справа у кровати стоял ламповый торшер, напротив — книжные полки до потолка, а окна были прикрыты чужими шторами. Потом из кухни звякнула посуда, и я, конечно, все вспомнил.

Я дома у Таисии.

C удовольствием потянувшись, я заметил свой висящий пиджак. Так, мне же кто-то звонил ночью!

Достав телефон, я изучил список пропущенных. Ночью, в половине первого, звонил Караяннис, мой адвокат, а без четверти час — Терновский. Оба без сообщений. Хм, странно… Что там стряслось? Ладно, выясню, но сначала позвоню Владимиру, я ему обещал. Было б что-то совсем срочное, и Караяннис, и Терновский звонили бы до упора, пока не ответил.