Регистрация, стр. 9

Резала и говорила как раз с мамой. Ну как говорила? Там, как обычно, все было в одну сторону.

— Дак вот ведь, — вещала мать по громкой связи. — У Алевтины Ильиничны радикулит прихватило, она сама полоть не может, ну я по-соседски ей поделала, получается, внаклонку, и оно вроде, знаешь, Ульяш, так нормально, а потом домой зашла, в глазах темно, за стол схватилась, думала, упаду, еле до дивана доползла, ну и потом валокордина, но-шпы, и так-то оклемалась помаленьку, вот сижу, смотрю сейчас «Поле чудес», там эти парнишки в форме, одному вот машина светит. Вот гляжу и думаю о Сашке о твоем, вернется и тоже может в телевизор...

Ульяна резала, резала, думала: говорить ей или не говорить про беременность, не говорить или говорить, и вдруг захотелось промахнуться мимо огурца и отрезать самой себе палец, даже призадержалась на секунду, представляя, как кровища хлынет, потом продолжила снова шинковать шайбы белые, раз, раз, раз; потом отбросила от себя нож.

— Мам...

— А у Морозовых-то, у Морозовых, говорила я тебе? Чуть дочка ихняя не утонула, поехали на реку, зашли в воду, а там топляки, плывут по самому верху, не видно их, и вот ее в голову бревном, Аркадий только отвернулся, а ее уж сносит, еле догнал, слава тебе господи, к берегу оттащил, ну очухалась как-то... У Горностаевых-то так ведь и утонул их Костя, ты Горностаевых помнишь? Ну он пьяный, правда, в воду полез, трезвый-то, может, и выбрался бы еще, да они там столько водки выпили, и вода-то ведь на майские еще ледянющая, куда полез! А на девятое мая его как раз и хоронили, на праздник попало, я ведь тебе рассказывала, нет, или ты не знаешь Горностаевых?

— Мама.

— А? Что, Ульяш?

— Да ничего. На работе сегодня день дурацкий. Я пойду, ладно? В душ хочется.

— Ну пойди, пойди.

— И еще с Татьяной посралась. С Татьяной Николаевной. С Сашиной.

— Ох. Чего опять не поделили-то хоть?

— Я... Зашла узнать, вдруг новости какие-то. А она прям как зарядила сходу...

— Ну... Да и в жопу ее, больно надо. Не любит она тебя и пусть не любит. А ты перед ней не очень-то и лебези.

— Да я не лебезю. Лебежу. Короче... Жирно ей будет, чтобы я лебезила.

— Ну ладно.

Не сказала. Хотелось облегчения, но побоялась советов. Материнские советы, они такие — липкие, как цыганские предсказания. Не хочешь, а сделаешь. А Ульяне самостоятельности хотелось, ей всегда хотелось самостоятельности.

Взяла с сомнением нож, достругала салат, проглотила, не жуя — огурцы горло царапали. Даже телевизор не стала включать, не было сил слушать это все. Набрала Саше. Прошла в единственную комнату — кровать, кресло, постер с котами, стянула майку вместе с лифчиком через голову. Створку гардероба открыла, там зеркало в рост. Посмотрела с сомнением на себя голую. Потрогала маленькую грудь. Представила, как разбухнет, если кормить ей. Провела пальцем по впалому животу. Странно. Невозможно представить. Нельзя, что ли, блин, было сделать как-то, чтобы почкованием размножаться?

* * *

Телефон начал звонить за час до будильника. Ульяна не ждала, поэтому первый раз пропустила, скинула только его на пол. Он не унимался: и второй раз зажужжал, и третий. Она наконец очнулась, нашарила его.

«Анатол. Серг. 7 НЕБО Хозяин». И пропущено от него же.

— Да, Анатолий Сергеевич?

— Хули ты творишь?!

Пока добралась до работы, там уже все было кончено. Менты уехали, пожарные уехали, остались сидеть на бордюре рядом с опечатанным подвалом Кристинка и Анатолий Сергеевич. Начальник был весь пунцовый, как будто из парилки только что, Кристинка с потекшей тушью — после выволочки.

— Кто это был? Кого вы выставили?! — заорал он сходу, стоило Ульяне показаться во дворе.

— Это... Он не сказал сам, показал только. Книжечка такая красная. Удостоверение. Контрольное управление какое-то.

— Ты дура?!

— А что мне делать было? Он знаете, чего хотел? Знаете, чего?! — Ульяна сделала круглые глаза.

— И что?! В первый раз такое, что ли?!

— А вдруг если провокация? — пришло ей в голову объяснение. — Чтобы потом закрыть нас... Я подумала...

— Подумала? Я тебе не за то плачу, чтобы ты думала! Ты! Мне! Должна! Была! Звонить! Мне! Ты знаешь, какой штраф они мне выкатили? И решать отказываются! Провокация, ептыть!

— А что он с нами, как с говном? — не вынесла Ульяна.

— Да потому что! Да потому что мы для них и есть говно! И вы, и я! Ты вчера, что ли, родилась?! Ты чего за мой счет-то это все решила, а? Я теперь от них ввек не откуплюсь! Может, мне с вас взять?

— У нас нету столько, Анатолий Сергеевич, — обратно заплакала Кристинка.

— Ну давайте, хоть в ментуру поедете со мной? Мне еще разбираться, подскажете там... Про говно, про провокации! Не хотите?!

Ульяна молчала, Крис всхлипывала. Анатолий Сергеевич кивнул им горько: понятно, кто ж хочет.

Он выбил из пачки сигарету, не сразу дочиркался до огня. Сидел, смотрел на растрескавшийся асфальт, на муравьев. Девушки стояли молча, переглядывались. Наконец он докурил, щелчком отправил бычок в полет.

— Обе на хер уволены.

Ну и вот: сидели на ступеньках у зеленой реки, сосали пиво. Ульянка думала взять себе нулевку, но взяла с градусом — ничего ему, там, внутри, от одного пива не будет. Заедали сухариками, вкус как у собачьего корма.

Рядом был серый низкий мост, тут же горделивый вологодский Первый электрический фонарь, сам себе памятник, а вокруг тусовались суетливые голуби в расчете на своей процент от кириешек. Река ехала конвейером времени, хуй ты в нее два раза войдешь. Что сделано, то сделано.

— Топиться не будем, — за двоих решила Кристинка.

— Трудно тебе, что ли, было? — все-таки высказала ей Ульяна.

— Ну фу! Ну он реально же отврат! Ну сорьки. Ты вот сама смогла бы?

— Отврат, — вспомнила Ульяна. — Реально. Ладно, чего там.

— Че делать будешь?

— Да хер знает.

Она допила пиво, сходила в ларек, взяла еще две бутылки. Открыла о бордюр, вручила Кристинке ее долю. Сделала большой глоток, поперхнулась. Крис засмеялась, прыснула пивом, и Ульянка засмеялась тоже. Сидели вот так и хохотали, как две истерички.

— Мудила очкастый, — сказала про Анатолия Сергеевича Ульяна.

— Да пошел он в пизду! — согласилась Кристинка.

— Воистину.

— Сделали еще по глотку.

— Бля, вот была бы такая жизнь, чтобы никто не мог уволить! — вздохнула Ульяна. — Как же я заебалась, божечки.

— Ну такая бывает разве?

— Да потому что надо самой себе хозяйкой быть, а не горбатиться на дядю. А то и проболтаешься так всю жизнь, как говно в проруби.

— Возьмешь меня к себе, когда будешь хозяйкой? — улыбнулась Крис.

— Возьму, конечно. Было б куда брать только.

Расцеловались. Глупо, но стало полегче на минутку. Крис взяла в руку Ульянины пальцы, погладила. Облака раздвинулись, упал луч на землю. Ульяна бросила кириешек голубям, те заворковали от счастья. Сложилось ощущение, что еще можно было как-то существовать дальше.

— Но если у тебя там у первой маза какая-нибудь нарисуется... По работе... Ты тоже, типа, сигналь, — попросила Ульяна.

— Океюшки.

Обнялись еще раз. Пиво кончилось, пришла пора прощаться.

— Ну, все.

— Ну ладно тогда, че.

— Ага.

Побрела домой — и в отрыве от Крис, которая ее гелиевым шариком тянула вверх, опять Ульянку ебучим тяготением к земле прижало. И пиво сразу выветрилось, падла.

Осталась она одна. Во всем космосе одна осталась.

Хозяйка чего, бля? Ничего. Мечтай, дура.

Вот и сбило ее поездом. Сдохла и сама виновата. Знала, что так будет? Знала. Зачем ты мужика этого выкинула? На что рассчитывала? На удачу? На справедливость? Нету в мире ни удачи, ни справедливости, сука ты тупая. Сила вот –это, да, есть. А слабых хавают. Когда ты уже повзрослеешь, когда думать научишься?

По пути остановилась, присела на лавку, открыла телефон.