Регистрация, стр. 6

У крыльца курили и хорохорились обритые пацаны, курили и перешучивались пузатые дядьки в коротких зеленых курточках с погонами, молча смотрела в пустоту чья-то зареванная мать; приехали семьей провожать мужика с испитой харей — зашуганные белобрысые дети, хмурая баба в теле, все молчали.

Татьяна двинула через них всех напролом, по проторенной. Дежурному строго сказала, что в канцелярию, в канцелярии — что уже подавала заявление, когда три недели с Сашкиной пропажи прошло, и что у заместителя военкома уже была, поэтому ей теперь к самому военкому уже нужно. Там ей сразу отрезали, что к военкому ей не попасть, но зам примет заново, ладно уж, раз пришла.

Пошла по памяти по коридорам бежевого цвета — чуть с розовым, как будто каплю крови капнули в краску; поднялась на этаж, села в очередь, стала смотреть плакаты и портреты. Путин молодой там хмурился в военно-морской кепке с ушами, беззвучно кричал «Ура!» строй морпехов, тянули мысок на кремлевском параде гвардейцы. В углу притулился дистрофичный манекен в противогазе и в форме такой, как у Сашки была, когда прощались — мешком; а камуфляж дурацкий, ничего-то он и не закамуфлирует. Видимо, поставили для красоты.

Перед Татьяной грядкой сидели тетки, и все чем-то на нее похожие. Кряжистые, красномордые с огородов. Пахло луком, женским потом. У одной в ногах был пакет, из которого коньяк выглядывал, у другой — коробка конфет. Татьяна пришла с пустыми руками. Она тут никого подкупать не собиралась. Ей все было и так положено.

Вызвали.

Кабинет был шпоном оклеен, за спиной у зама — Путин в костюме и на фоне флага, заматеревший — лет уж пятнадцать как с моряцкой кепки прошло; столы как школьные парты, за одной — сам заместитель военкома, желтый, жилистый, усатый, за другой — еще какой-то военный, гладко выбритый и помладше, покруглее, порозовей: у зама тоже свой зам есть. Перед усатым стол был свободный; гладкий сидел перед компьютером с черным экраном, с обратной стороны чем-то похожим на надгробие.

— Когда заявление подавали? — спросил усатый.

Все он, конечно, за десять дней забыл — и Татьяну, и за кого она просила. А вот она его хорошо помнила.

— Месяц прошел, — сказала она. — Больше.

— Лазаренко? — повторил гладкий, стуча по черным клавишам.

— Лазаренко Александр Витальевич. По телефону просто не говорят ничего.

— Дак нету пока информации, товарищ подполковник, — не Татьяне, а начальнику своему объяснил гладкий. — Ну вот последнее, что есть — двадцать девятого мая две тыщи двадцать пятого года отправился на выполнение бэ зэ в районе населенного пункта Часов Яр, в составе мотострелковых подразделений второй армии, а именно...

— Это я все знаю. Но что с ним случилось? Случилось-то что?

— Ну вот я вам читаю, что у меня написано.

— И в части ведь не говорят, понимаете?

— Ну нечего им сказать если. Что вы хотите, чтобы они вам сказали?

— Что живой.

— Ну тут... — развел руками подполковник.

— Или, если случилось что, пусть тоже скажут! Просто вот так вот — не знать, это тяжело, понимаете?

— Понимаем-понимаем.

Зам зама встал, потянулся, стал шарить по ящику, нашел там пластмассовую красную зажигалку, чиркнул колесиком, кремнем запахло.

— Перекур, Пал Семеныч?

— Ага, минута, — мигнул ему начальник.

— Что это за отношение? — возмутилась Татьяна. — Я вам сына своего доверила!

— Послушайте... Татьяна... Николаевна... — он сверился с бумажкой. — Это же война, что вы как маленькая? Мы его что, не ищем? Ищем. Найдем — сообщим. Вон у нас некоторые по полгода ждут, и ничего, терпят. А кто и больше!

Он тоже стал подыматься, давая Татьяне понять, что разговор кончен, а та упрямо сидела, ей нельзя было на этом уходить. Теряя уверенность в своей силе, она засуетилась:

— Ну тогда может хоть справочку дайте, может?

— Какую вам справочку?

— Что пропал без вести. Мне вот в фонде сказали, что без справки ничего не могут сделать.

— Так он пока что не пропал без вести, — уже достав сигаретную пачку из кармана и в нетерпении нюхая табак, ответил подполковник. — В каком это фонде?

— Чтобы страховые получить.

— А... Ну да. Страховые, — он невесело улыбнулся, будто бы сразу разочаровавшись в Татьяне. — Ясненько. А что вам, к спеху?

— Да ведь дело в том, у нас ипотека оформлена, — тут уж совсем затараторила Татьяна. — Саша, Александр, нам должен был каждый месяц денежку посылать, с получки. — А теперь второй месяц пошел. А у нас все посчитано, понимаете? Платить надо, банк же требует... Была бы справочка, мы бы хотя бы страховые получили, закрыли бы. Как нам полгода-то ждать?

— Понабирают ипотек и канючат, — недовольно покачал головой гладкий. — Денюшка да денюшка... Он там долг выполняет, между прочим! Перед страной.

— Я понимаю, что долг, я разве говорю... Мы гордимся!

— Ну дак. А мы вам ничего не можем пока что дать, — развел руками подполковник. — Справку. Потому что он у вас не без вести пропавший, а безвестно отсутствующий.

— Так это разве не то же самое? — вскрикнула Татьяна, решив, что над ней издеваются.

— Разные вещи! — тоже повысил голос гладкий. — Есть процедура. Пропал-то он пропал, но справку можно дать, только если его не нашли. А пока ищут, не можем дать. Ищут пока, ясно вам? Они там еще ищут, а вы тут уже все, крест на сыне ставить!

— Я не ставлю! Я не ставила и не ставлю!

— Ну вот и все тогда. Вот и ладушки, — примирительно сказал усатый.

— А как быть-то? — растерянно и просительно выговорила Татьяна.

— Ну... — подполковник уже стоял у двери, уже открыл, уже приглашал рукой в провал Татьяну. — Если нас ждать не хотите, через суд можете. Но это тоже не быстро.

— Сына отправила, понимаете? — совсем сдалась она.

— Дак ясное дело, что сына, — усатый опустил углы губ книзу. — У нас ведь тут все чьи-то сыновья!

Курили опять каждая свое, ароматное, смотрели на далекие кресты за рекой, прозрачное небо нигде не кончалось, по проспекту за домами урчали машины, а воздух был той приятной температуры, при которой можно было забыть о дурацком, вечно то мерзнущем, то потеющем теле и думать, что ты есть просто безоболочковая душа. Такого времени в Вологде хватало за год от силы — на месяц, и очень жалко было просиживать его в подвале.

Крис не умела долго обижаться. На следующий же день память у нее обнулилась, и она уже снова выдавала Ульяне свой суточный отчет.

— На дачу, короче, зовет, — рассказывала она. — На выхи. С родиками, типа, знакомиться.

— Ого. Реально?

— Прикинь.

— Ну че, прогресс! У Тельцов, кстати, прогноз хороший на романтику на этот месяц, я для тебя посмотрела.

— Сплюнь-ка.

Ульяна послушно сказала «тьфу-тьфу-тьфу», улыбнулась Кристинке и провела рукой по ее вороным волосам. У нее тоже никогда не получалось долго злиться на Крис.

— А ничего, что он недогадливый?

— В смысле?

— Ну что это... Говорит, скажи, если надо что-нибудь будет...

— Слуш... Хоть интересуется. Есть материал, работать можно.

— Ну дай бог, че.

— Воистину!

Кристина засмеялась и перекрестилась в шутку на крестовое соцветие Успенской церкви за рекой.

Кристине было двадцать пять, Ульяне — тридцать. На пять лет больше всяких, нестыковок с мужчинами, то по одному, то по другому поводу несложившихся паззлов: незаслуженных обид, невыполненных обещаний, непрощенных обманов, неоправдавшихся надежд. На пять лет сложней поверить в то, что именно на этот раз получится, и что случайный человек окажется неслучайным, и что кончится уже затянувшаяся дурацкая стадия куколки, и что настанет уже наконец-то долгожданная стадия бабочки. Но Кристинкина щенячья радость, ее детская готовность, обнулив списком все предыдущие разочарования, опять поверить в то, что на сей-то уж раз все точно будет взаправду, перекинулась и к Ульяне, и ей стало за подругу тепло и волнительно. Не было зависти. Было такое пожелание: пусть хоть у кого-нибудь из них двоих выйдет по-человечески.