Регистрация, стр. 29

— Да чел бросил. Эсэмэской. Прикинь.

— Реально? Это который?

— У меня сейчас один, Ульян! Саша. Ты че, не помнишь уже в своей Москве?

Точно. У нее же тоже свой Саша оказался, вспомнила Ульяна. Тот, который суши кормил. Офигевали же про это вместе, как она могла забыть?

— Прости. Вылетело. Тут просто столько... Всего.

— Да ладно. Норм, — Крис всхлипнула. — Просто бред, что смской. А я его к родителям уже хотела вести.

— Ну будет еще другой. В жопу его.

— Он хороший был. Почему смской, Ульян? Почему он со мной так обращается? Я вообще, что ли хуйнюшка какая-то? Я кто ему, кошка? Собачка?

— Да забей...

Она заплакала. Ульяна катилась вдоль бетонных заборов в новеньком ярком автобусе, ехала в военный госпиталь, и не обижалась на Крис, что та забыла у нее спросить, как дела у ее Саши, безногого. Любила она Кристинку. Жалела.

— Просто понимаешь, — гундосо сказала Крис, — одно на другое навалилось. С работой это, что уволили, и теперь он еще бросил. Бля, Ульян, почему жизнь так страпонит жестко? Что я сделала-то?

— А с работой совсем там тяжко, да?

— Ты не понимаешь, — Крис втянула сопли. — Вообще мрак. Куда ни позвонишь, везде уже или закрыли вакансию, или вообще передумали.

— А че наш? Анатолий Сергеевич?

— Ну ниче. Позвонил. Говорит, закрывается к херам, поблагодарил за службу.

— Салон, то есть, вообще что ли не будет больше работать?

— Ну ты слушаешь меня? Злой как черт. Я ему про выходное пособие, а он мне — я тебе его в жопу засуну, если встречу. У меня, говорит, там долгов и штрафов уже столько, что уже по барабану, проще сесть.

— Офигеть.

— Помолчали. И только тогда Крис спохватилась:

— Блин. Что мы все обо мне, да обо мне? Ты-то как? Как твой Саша?

А Максим так и залип в кухне: сидел, обреченно читал плохие новости, рядом жухли недоеденные бутерброды, чай перезаварился до чифирного состояния и остыл. Похмелье с его головы расползлось на весь мир, и весь мир теперь был гнусный и мутный. Марина по-прежнему спала, некому было исцелить Максимову тревожку. Хоть в петлю лезь — фигурально, разумеется, потому что с мыслями о самоубийстве Максиму даже играть в жизни не приходилось.

Что же за сон ему снился? Мерзость какая-то...

И тут — скрип-поскрип паркет в коридоре — и в кухне появился Кирилл. Стоит в труселях в проходе, косяк подпирает, улыбается, потягивается. Чистый Аполлон, не зря его Максим столько лет на Гребной канал на секцию возил: академическая гребля, конечно, дает результаты.

— Доброе!

— О... Кирилл Максимович пожаловали! Кофеечку?

— Да я сам сделаю, сиди. Бурная ночь? — ухмыльнулся тот.

— Да Вадика Смыслова юбилей... Что-то переусердствовал.

— Хулиганить изволите-с! Посреди недели-то! Во сколько пришли?

— В половину второго, кажется.

— Надеюсь быть столь же энергичным в ваши годы-с!

— Наши годы... Да какие наши годы! Вот, бутерброд не хочешь?

— Всегда готов!

Что-то он там напевал, присвистывал. Вот возраст: работы нет, повестка над твоей головой висит Дамокловым мечом, из имущества — три пары джинсов и мобильный, а встаешь с утра и улыбаешься. Просто тело мнется легко, и ты его мнешь. Просто время впереди еще не ограничено, и есть ощущение, что за это время еще точно успеется все на свете. И радость эта щенячья от предвкушения дня, которую никакое похмелье не створожит.

— Ну как собеседование-то?

— Тьфу-тьфу-тьфу! — Кирюха постучал себе по лбу. — Вроде. Расскажите, где работали, а чем занимались, а почему ушли, а какие ожидания по зарплате, а какие планы на жизнь, а почему наша компания. Ну, я по-честному все. Я ж у нас честный.

— И какие планы на жизнь? — поинтересовался Максим.

— Планы — получить место тимлида продуктовой аналитики в вашем банке и построить в нем головокружительную карьеру.

— А вы знаете, что у нас в банке работа на удаленке не приветствуется? Мы точно можем на вас рассчитывать?

— Это, кстати, спрашивали, — улыбнулся Кирилл. — Ты, я смотрю, в теме!

— Советские газеты за завтраком читаю, — вздохнул Максим. — Ну, так что скажете?

— Скажу, что можете рассчитывать, конечно. Да, был перерыв в карьере, уезжал, но вернулся, больше уезжать не планирую, свое будущее связываю с этой страной.

— Как относитесь к нынешней ситуации в стране?

— Это вот не спрашивали. Да это «Тиньков», там все все понимают, па, ну ты че?

— «Тиньков» уже не «Тиньков», Кирюш. Как и «Коммерсант» не «Коммерсант», и «НТВ» не «НТВ».

— Ой... Ну тогда меня еще не было. В вашем этом Юрском периоде. Когда трава зеленей была, а небо синей.

— А ты, конечно, считаешь, что сейчас трава достаточно зеленая, а небо достаточно синее? — хмыкнул Максим.

— Более чем! — заверил его Кирюха.

— Ну-ну.

— Ню-ню. Короче, завтра второй раунд.

— Ни пуха... Да все получится, я уверен.

— К черту!

Он реквизировал у Максима избыточный бутерброд, стал прихлебывать кофе. И аппетит у него был зверский, веселый. Максиму, глядя на него, тоже захотелось — и бутерброд с колбасой, и жить. Встал делать себе новый.

Вдруг Кирилл вспомнил.

— О! Я же с сестрой своей вчера познакомился! Заново. Где она, кстати? Спит еще?

— В госпиталь поехала к своему молодому человеку.

— Да... Там кошмар же какой-то, не?

Максим не удержался — посмотрел на Кирюхины лапы, мускулистые, но почти безволосые; вспомнил, как тот мальчишкой ногу ломал на лыжах, какие тонюсенькие палочки были вместо этих ножищ у него тогда.

— Там кошмар.

— А она нормальная девчонка, мне показалось. Вроде подружились с ней.

Поднялась и Марина, томная, запахнутая в шелковый халат. Поцеловала Кирюху в темечко, пошла варить себе кофе в латунной турке. Когда она успела превратиться в отставную диву, в персонажа «Бульвара Сансет», случайно спросил себя Максим. А потом спохватился про себя же, будто вовсе не имел этого в виду.

— А мне вот не показалось, что она нормальная, — выплеснул на них Максим со дна гущу. — Ульяна ваша.

— Что такое? — озабоченно оглянулась на него Марина.

— Как можно в ее положении не понимать, из-за это все началось?

— Что началось? — спросил Кирилл.

— Война. Война, Кирюш.

— А она не понимает? — осторожно уточнила Марина.

— Она пялится в ящик с утра. Сидит и в ящик пялится. Мне кажется, она из этих, — произнес Максим. — Из тех, кто всему верит.

Марина стучала-скребла ложкой по нутру турки, размешивала сахар. Потом сняла кофе с огня, через особое ситечко нацедила себе в изящную расписную чашку.

— Люди верят телевизору, Максим. Ну что поделать? Люди верят. Им в этой стране жить, им приходится. Это нормально. Им по телевизору правила рассказывают проживания в этой стране. Ну чего ты к ней пристал?

— Люди делятся на тех, кто понимает, что происходит, на тех, кто не понимает, что происходит, и на тех, кто отказывается понимать, что происходит, Марин! — сформулировал Максим. — И вот либо она дура, чего мне не показалось, либо она не хочет понимать. И вот такой человек я, признаюсь, да — я не особенно счастлив, — что оказывается приглашен в наш дом.

Очередь к главврачу начиналась на лестнице — ни в приемной, ни в коридоре опухшие жены-матери — круги под глазами, на головах платки, словно в церковь пришли — не помещались. Записи не было, была живая очередь, и кто раньше в нее вставал, тот и получал надежду задать свой вопрос.

Пока стояли, делились друг с другом — у кого что. У мужа осколочное, с дрона сброс, у сына трепанация, черепно-мозговая, миномет, у сына обе руки ампутировали, сапер, брат, ожоги четвертой степени, ослеп, муж, полостная, половина кишечника удалена, сын, в коме. Кому справку, кому инвалидность, кому внимание, кому чтобы сына обратно на фронт не отправляли, а кому просто обещание, что не умрет.

Что за человек — главврач, спросила Ульяна у женщины в платке. Ответила другая, которая знала: бывший военный хирург, дослужился. Деловой, не сочувственный. На своем месте, короче.