Регистрация, стр. 18
— Точно все нормально?
— Ну да.
Максим кивнул. Но там что-то еще было недосказанное, он сейчас это почувствовал. Весь вечер оно висело, ждало.
— Больше нет новостей?
— Ну вот я как раз собиралась... Узнала только. Ты не против, если у нас Ульяна поживет пару дней?
— Ульяна?
— Ну, двоюродной сестры моей дочка. Иры. Ты запомнишь их когда-нибудь?
— Вологодские, что ли?
— Вологодские. Царевы.
— Да пускай поживет, конечно, какие вопросы, — согласился Максим. — А когда?
— Ну вот завтра приезжает. Утром.
— Ого. Прямо завтра?
— Да я сама вот только узнала. Там форс-мажор у нее... — Марина замялась.
— Что за форс-мажор?
Он нахмурил лоб: думал о том, что не может эту Иру Цареву в лицо вспомнить, хоть убей.
— У нее парень... Жених. Как сказать... В армию его забрали. На войну. На фронт. И вот ранили его. Лежит в госпитале Вишневского. В хирургии. Она к нему едет, навещать.
Марина умолкла, ищуще поглядела на мужа.
Максим начал понимать, почему за ужином стояла такая тишина: Марина думала, как ей развернуть этот разговор.
— На войне ранили? — тупо переспросил он. — Это там, что ли, прямо?
— Он кивнул на неживой телевизор.
— Ну да.
Максим мотнул головой. Не знал, что сказать. Тошнота подкатила: оттого, что война каким-то образом выбралась из выключенного телевизора, протекла к ним в кухню. Война, которую Максим так ненавидел и которой так боялся. Потому что Марина так построила разговор. А отказываться от своих слов теперь уже было странно. Максим молчал.
— Она приезжала к нам, ты не помнишь? Ульяша. Девочкой.
— Марин, ты же знаешь, как я...
Любого, кто войну поддерживал, Максим избегал: как чумного. В самом начале еще спорил с такими людьми яростно, а потом понял, что их не переспорить все равно, а потом и спорить-то стало страшновато; а может быть, тут второе как раз было причиной, а первое — следствием. Но тут... Ну и что тут эта Ульяша?
— И я сама точно так же, ну о чем мы... Но она-то тут при чем? Просто девчонка, — вслух сказала Марина.
Просто девчонка. Ну, влюбилась в парня, а его забрали на войну. Забрали, чуть не убили, лежит в Москве раненый, повторил себе беззвучно Максим. Кого тут судить? Точно не ее. Ее пожалеть разве можно. Война по людям едет, тонкие косточки хрустят. Надо пересилить сейчас себя — и свой страх войны, и брезгливость перед ней, и глупую суеверную боязнь самому пригласить войну в свой дом, как вампира.
— По-родственному просто, Максик? Ладно?
— Да. Ладно, да. Конечно.
Если для Марины важно... Племянница. Ну ладно, что сделаешь. Ладно... Ладно! Побудет и уедет. Побудет и уедет.
5
Поезд прибыл на Ярославский вокзал в шесть двадцать утра. Солнце уже парило над домами, но свет пока что давало нежный, розовый. Машины еще не поехали, только поливалки клином ползли по широченным проспектам, окутанные радужными облаками водяной пыли, превращали Москву в акварель.
Многие вещи, пространства, явления и события, которые казались Ульяне большими в детстве, позже стали ей по размеру, а потом и обмалели. Но Москва осталась такой же огроменной. Здесь все было сделано не под человека, а под сто тыщ, под колонны и под шеренги людей, под парад.
На секунду Ульяне представилось, что в этом городе можно летать — может быть, что-то напомнило ей те сны, в которых она, раскрыв руки и оттолкнувшись от земли, взлетала и парила высоко над домами. А тут было, где разлетаться — и дома все стояли громадные, и между ними — простор.
В метро тоже было сказочно, совсем пусто. Приходили пустые составы на пустые станции, и только молоденькие менты в темно-синей одежде слонялись парочками, сонные. Ульяна, сама еще проснувшаяся не до конца, ехала по Кольцевой линии, смотрела не в телефон, а в окно. Чернота сменялась дворцами, дворцы — чернотой.
Добралась до Ленинского проспекта, снова посмотрела на город: Москва оживала понемногу уже, приходила в сознание. На проспектах прибавили громкости. Люди стекались к метро, пропадали в нем, как вода в раковине. Ульяна шла им в противотоке — все внутрь, а она наружу, как переночевавший в стоке и отправляющийся на вылазку таракан.
Теть Марина жила у площади Гагарина, во дворах.
Нужный адрес Ульяна нашла кое-как, навигатор в телефоне все путал, но она по названиям улиц сама разобралась, сообразила. Дом был — сталинка, отреставрированный, отскобленный до изначального своего цвета, песчаного. Но звонить теть Марине в дверь было рано: времени было едва семь утра, неприлично так рано их будить, они, наверное, не раньше восьми поднимаются, а то и в половину девятого. И так уж она их напрягает... Ну, села на скамейке у подъезда и стала ждать.
Плохо, в поезде не успела в туалет сходить, пока очухалась, проводница все сортиры опечатала. Теперь вот давило, а деваться было некуда. Ульяна уговаривала часы идти побыстрее, но время проворачивалось ей назло на скорости ноль-пять. Надо было терпеть, надо было дать поспать москвичам.
Оранжевый дворник пошел чиркать тротуары, посматривал на Ульяну с подозрением, но ничего не говорил. Он был раскосый — сам-то, наверное, тут на птичьих правах. Вот и не лезь-ка давай, и без тебя тошно.
Двор был роскошный, не двор, а настоящий парк: присесть негде.
Ульяна стала разглядывать окна, чтобы отвлечься. Вроде бы пятый этаж у них. Окна все были большие, некоторые оставались расшторены, и в них виднелись лампы с абажурами, а в одном каком-то вроде бы бюст стоял из гипса. Какое тут окно теть-маринино, гадала Ульяна.
Тренькнуло сообщение. Схватилась за телефон.
Саша писал ей с этого номера — отвечал на все ее вчерашние неотвеченные.
«улька я жду ты когда будешь?»
«я в москве уже», — набрала она ему быстро. — «вещи кину и к тебе!!!»
«скуч», — ответил он. — «давай уже скорее тут тухло»
Подумала — анонсировать ему сюрприз? Или лучше при встрече? Лучше при встрече, решила она. Накраситься надо, лучок сделать. И потом уже вываливать. А то сейчас такой тизер отправишь — и потом сама мучайся. Страшно было, что Саше станет страшно.
А все же, что это значит — что он тяжелый, опять спросила себя она.
Что все равно умрет?
Теперь, когда она приехала в Москву, жутче стало думать, что Саша может умереть. Ульяна примеряла уже на себя его смерть — в Вологде, когда названивала в ростовский морг. Но в те разы получилось бы, что он просто два месяца назад уехал — и все, исчез навсегда; а теперь... То еще было бы как-то полегче. То еще как-то можно было себе представить. А вот теперь, когда он нашелся, вернулся... Встретятся сейчас... Чтобы теперь — умер? Тогда бы уже легче не встречаться, не прощаться, юркнуло у Ульяны стыдное.
Не надо так думать. Жестоко так думать.
Дотерпела до восьми утра. Потом еще три минуты подождала, чтобы не прямо в восемь звонить, чтобы после будильника. Теть Марина не отвечала. Пришлось штурмовать подъезд. Потянула дверь — а там вахтер за стеклом, как будто в приемной губернатора.
— Вы куда? — строго спросил он.
— В двести третью, к Саввиным, — назвала пароль Ульяна.
— Как вас представить? — он вроде стал повежливей.
— Представьте меня раздетой, — сказала она. — Шучу, шучу. Ульяна. Я их племянница. Марины Саввиной.
Вахтер куда-то позвонил, что-то в трубку побурчал, покивал важно, и только потом открыл Ульяне дверь. Она — до лифта по лесенке бегом-бегом, потом лифт подгоняла наверх, умоляла его побыстрей ехать, и наконец затрезвонила нетерпеливо в дверной звонок.
Открыл дядя.
Высокий, худой, светлые волосы по бокам кучерявятся, а посередине один пух остался, под глазами пустые мешки. Ульяна его чуть-чуть как будто бы помнила, из новогодней поездки в Кремль. Тот давнишний дядя был весельчак. В сравнении с тем дядей этот ссутулился, сморщился, усох, и вместе с соком из него будто бы все веселье выветрилось. Но все-таки осталось в нем что-то волшебное, что маленькой Ульяне понравилось в нем, что даже очаровало, но что тогда она толком ни осознать, ни описать не сумела бы. Киношность какая-то... Порода? Благородство?