Прапорщик 1914: Прорыв (СИ), стр. 51
Я вернулся в расположение в первом часу дня и до трёх писал расписание.
Четыреста саженей фронта. Шесть партий. Двенадцать проходов по двадцать шагов, считая по два прохода на роту первого эшелона.
Артиллерия бьёт проволоку с четырёх до семи. Первая и вторая партии выходят к проволоке в шесть сорок, под свой огонь, с отсечкой в сто саженей.
Проверка проходов руками — с семи до семи двадцати.
Вехи — до семи сорока.
Счёт и связь — Тарабрин, от начала.
Закрепление — партия Зотова входит на взятое третьей, не позже двадцати минут после занятия первой линии, и входит со своим инструментом, а не с тем, что найдёт.
Расписание вышло на две страницы и было переписано в семи видах: по одному каждому старшему партии и один мне.
Пятницкий со своими уходил в тот же вечер, к себе, на свой участок, в трёх верстах левее, и уходил с явным сожалением, потому что шестой день учения обрывался на середине.
Прощаясь, он сделал вещь, которой я от него не ждал.
Он снял очки, протёр их, надел обратно и сказал:
— Николай Петрович. Если завтра со мной что-нибудь, у меня в землянке под нарами ящик. Там ваши двадцать листов, полные, и моя книжка с выписками, и одиннадцать дощечек. Я велел Свиряеву знать про ящик.
— Ничего с вами не будет.
— Разумеется, — согласился он. — Я просто говорю, где ящик.
Глава 21
Прорыв
Всю ночь на восемнадцатое я переделывал то, что писал шесть дней.
Переделывал из-за четырнадцати печатных страниц, найденных в сумке телефониста.
Германское наставление говорило о нас правду и объясняло, как обратить наш порядок против нас.
Человек, читающий такую бумагу про себя, может сделать одно из двух.
Может отменить свой порядок и придумать новый — и остаться накануне дела с непроверенным приёмом и с людьми, которых учили другому.
Или может оставить порядок и переменить в нём то, за что противник намерен хвататься.
Я выбрал второе, и вот что вышло.
Вехи.
Вехи я поставил. Поставил их демонстративно, с вечера, на открытом поле между оврагами, — тридцать шесть штук, в три нитки, ровно так, как ставят перед атакой, и ставил их нарочно неловко: с шумом, с двумя фонарями, прикрытыми небрежно, так, чтобы германский наблюдатель их непременно засёк и уверился, что засёк сам.
Настоящие проходы шли не там.
Оба оврага, идущие поперёк к неприятелю, кончаются шагах в ста двадцати от его проволоки, и по ним человек проходит две трети пути, не показавшись вовсе; вехи там не нужны, потому что дно оврага само есть веха.
Стало быть, из четырёхсот саженей фронта настоящая работа шла на двух участках по восемьдесят саженей, а триста двадцать саженей были предъявлены противнику пустыми и с вехами.
Счётчики.
Счёт я не отменил — без счёта у меня рассыпается всё, — но переменил в нём три вещи.
Первое: счётчик не держит часов в руке. Часы у старшего партии, а счётчик считает вслух по его первому окрику и дальше ведёт сам, шагами.
Второе: счётчиков в каждой партии не один, а трое, и все трое знают порядок целиком; убьют первого — считает второй, и цепь не заметит перемены.
Третье: счётчик не идёт впереди и не отличается ничем — ни повязкой, ни голосом. Он в цепи третьим или четвёртым, как все.
Связь.
Провод я пустил не одной ниткой, а двумя, по разным оврагам, с расхождением в семьдесят саженей, и на каждой поставил по два человека с инструментом — не телефонистов, а своих, обученных сращивать.
Перенос огня.
Вот тут я не переменил ничего и до сих пор считаю, что не имел права.
Перенос по времени — единственное, что работает, когда наблюдатель не видит цели; всё прочее держится на сигнале, а сигнал в дыму не виден. Я оставил перенос по времени и принял то, что противник это знает.
Оставалось одно, чего я не мог решить до самого вечера: кому ставить ложные вехи.
Работа эта на вид простая и на деле смертная: ставить надо шумно, с фонарями, на открытом поле, в двухстах саженях от германской проволоки, и уйти прежде, чем по тебе откроют, — а откроют непременно, потому что в том и весь смысл, чтобы заметили.
Вызвались одиннадцать.
Взял я шестерых, старшим Михеева, и дал им единственное указание, какое тут стоило дать: ставить не все тридцать шесть подряд, а тремя заходами по двенадцать, и после каждого захода уходить и ждать четверть часа.
Германец открыл на втором заходе, как я и рассчитывал.
Вернулись все шестеро. Один с осколком в ноге, ниже колена, и он ругался всю дорогу не от боли, а оттого, что не поставил последних четырёх вех и считал работу незаконченной.
Вехи эти доставил на место Михеев сам, в третий заход, один.
Расписание переписали в семи видах к трём часам ночи.
В четвёртом часу я обошёл партии.
Большинство спало.
Лыков не спал: сидел и в третий раз проверял ножницы, по одной паре.
Тарабрин не спал: переписывал восьмой вид расписания, для себя, мельче обычного, чтобы уместилось в книжку.
Зотов уснул у жерди; даже во сне голова его клонилась набок.
Артиллерия начала в четыре ноль ноль.
Били долго и били хорошо. Три часа.
Впервые за войну я видел, как по проволоке работают так, как надо.
Не по площади. По участкам, по очереди, с проверкой.
Двенадцать участков по двадцать саженей. На всякий — по батарее и по сроку.
Отбили тридцать минут — перенесли на следующий. К шести часам вернулись к первому и прошли по второму разу.
Второй раз — это и есть главное. За два года я такого у нас не видел: первый проход валит колья, второй рвёт то, что легло.
Свиридова у нас теперь нет, он в другой армии, но батарейный капитан на нашем участке оказался человеком того же склада: он прислал ко мне накануне своего наблюдателя и сидел с ним на моём же бугре с шести вечера.
В шесть тридцать огонь перенесли на вторую линию.
Мы вышли.
Первая и вторая партии — по оврагам, гуськом, без единого слова.
Правым оврагом вёл я. Левым — Туров.
Разделились мы так не по старшинству, а по расчёту: левый овраг длиннее на семьдесят саженей и выходит под углом, там больше решать на месте, а решает Туров теперь не медленнее меня.
Условились о двух вещах.
Первая: кто выйдет из оврага раньше, тот ждёт другого до семи двадцати и не начинает.
Вторая: если один из двух не выйдет вовсе, второй идёт один и не посылает узнавать.
Обе эти вещи он повторил за мною вслух, как повторяют приказ, а на второй коротко хмыкнул.
Я шёл со второй партией правым оврагом.
Дно оврага сухое, глина, идти легко. Двести сорок шагов.
В шесть пятьдесят пять мы были у обреза оврага, в ста двадцати шагах от проволоки.
Дальше — открыто.
Сто двадцать шагов под своим огнём: снаряды ложились в семидесяти саженях левее, по второй линии, и осколки шли поверху.
Проходы проверяли руками, как в июне.
Правило тут одно, и куплено оно дорого: то, что с бугра видится проходом, на четвереньках оказывается ямой с проволокой на дне.
Щупали втроём на проход: первый идёт, второй считает шаги, третий держит конец бечёвки, чтобы после не искать это место заново.
Шесть проходов из двенадцати оказались готовы: рвано, но проходимо. Ширина от восемнадцати до двадцати шести шагов.
Четыре — узкие: девять, одиннадцать, двенадцать и четырнадцать шагов.
Два не готовы вовсе: проволока стояла, только присыпанная землёй.
Лыков со своими работал ножницами на этих двух двадцать две минуты.
За это время мы потеряли на проходах девятерых.
Двоих — своим осколком: батарея работала в семидесяти саженях, и семьдесят саженей на таком огне не всегда семьдесят.
Семерых — германским пулемётом с фланга, из гнезда, не отмеченного ни на одной нашей карте и которое Зотов после нашёл и показал.
Убит рядовой Мешков, из мартовских. Убит унтер-офицер Гущин. Убиты пятеро из пополнения, из них двоих я не знал по фамилии и узнал только вечером, из списка.