Прапорщик 1914: Прорыв (СИ), стр. 48

Я стоял и ждал, где они ошибутся.

Ошибку они сделали на второй минуте: гренадеры пошли в проход раньше, чем номера с ножницами оттянулись, и в горловине образовалась пробка на восемь человек — та самая пробка, за которую мы третьего июня заплатили полуротой.

Я открыл рот и не успел.

Тарабрин крикнул «стой» на полсекунды раньше меня, а Лыков уже разворачивал вторую пару к боковому проходу, а Туров, не глядя ни на кого, отсчитывал вслух: «двадцать два, двадцать три», потому что задержка в горловине считается по секундам и записывается.

Через сорок секунд они пошли снова, и пошли верно.

Я закрыл рот и остался стоять.

Простоял я так до конца учения, часа полтора, и за эти полтора часа мне не понадобилось сказать ни одного слова.

Дважды я находил, что сделал бы иначе.

Первый раз — насчёт бокового прохода: я бы не разворачивал вторую пару, а придержал бы её на месте, и, поразмыслив после, признал, что их решение быстрее моего на десять секунд.

Второй раз — насчёт счёта вслух: я считаю про себя, они считают вслух, и вслух лучше, потому что цепь слышит и подтягивается.

Это тоже придумал не я.

Была и третья вещь, которую я заметил и о которой промолчал.

Они перестали смотреть на меня в те секунды, когда надо решать.

Раньше, в марте и в мае, всякий раз при заминке два-три человека в цепи невольно оборачивались туда, где стоял я, — не за приказом, а просто глазами, как оборачиваются на старшего.

В это утро не обернулся никто, и Туров, я думаю, тоже этого не заметил, потому что он стоял внутри дела, а такие вещи видны только со стороны.

Вечером Тарабрин принёс мне тетрадь — свою, ту, что он вёл весь месяц вместо меня, — и я читал её до полуночи.

Почерк был его, счёт был мой, а половина примеров — новая, из тех дел, в которых я не участвовал.

Тетрадь была устроена не так, как моя.

У меня всё идёт подряд, по дням, и это удобно тому, кто писал, и неудобно всякому другому.

У него было разбито на четыре части: «проходы», «подноска», «связь», «смена участка», — и всякий случай попадал в свою часть, а в конце части стоял вывод в одну строку.

Найти нужное в его тетради можно за минуту. В моей — много дольше, и то если помнишь месяц.

Я спросил, отчего он так завёл.

— Так спрашивают, ваше высокоблагородие. Не «что было в июне», а «как делать проход». Я и разложил по вопросам.

На последней странице, отдельно, у него была выписка: одиннадцать пунктов, а не девять.

Два прибавленных касались подноски в темноте и передачи участка чужой части, и оба были написаны коротко и правильно.

Я спросил, откуда десятый и одиннадцатый.

— Из вашей записки по болоту, ваше высокоблагородие. Копия у меня была. Я оттуда взял, что годится нам.

— А что не годится?

— А не годится всё про воду, — сказал он. — У нас воды нет.

Приказ пришёл третьего августа, в десятом часу.

Читал я его дважды. Во второй раз — стоя.

В трёхдневный срок пополниться до штата. Получить довольствие и инструмент.

Поступить в распоряжение начальника дивизии для подготовки к предстоящим действиям.

«К предстоящим действиям» — оборот, который в июле не значил ничего, а в августе значил одно.

Ниже, отдельным пунктом, шло то, ради чего я и перечитывал.

Команде придаются две сапёрные полуроты и рабочая партия в двести человек.

Команде присваивается наименование сводной.

Сводная особая команда при дивизии.

Двести человек и две полуроты — это уже не команда. Это то, чем командует не подполковник при штабе, а строевой начальник с помощниками.

Я стоял с этой бумагой посреди улицы, обложенной дёрном, между двумя рядами землянок, которых не ставил, у бочки с дощечкой, которой не прибивал, и держал приказ, дающий мне вчетверо больше людей, чем я имел когда-либо.

Туров прочёл через моё плечо.

— Пойдём на острие.

Он не спросил. Он сказал.

— Отчего решили?

— Двести рабочих на подготовку дают тому, кто пойдёт первым. Второму дают лопаты.

Он был у меня шесть недель начальником и научился считать так же, как я. Спорить я не стал.

Я велел строить команду не сразу, а через час, и этот час просидел один над списком.

Шестьсот с лишним человек — это шесть партий по сотне, шесть старших, шесть счётчиков и шесть комплектов часов, которых у меня шесть и ни одного лишнего.

Из шестидесяти четырёх старых половина годится в старшие по партии, если ставить их не по чину, а по тому, кто что умеет, — и тут карточки Турова оказались дороже всего, что я привёз со Стохода.

Я разложил их на нарах в шесть стопок и к вечеру знал, кого куда, — по бумаге.

Я сложил приказ и убрал в карман, туда, где у меня лежала копия записки про пойму, — и в кармане они легли рядом, бумага, которой я доказывал, что идти нельзя, и бумага, по которой мне предстояло вести на прорыв шестьсот с лишним человек.

Глава 20

Пришли за полным

Участок нам отвели четвёртого августа, и был он лучше всякого, какой мне доставался перед делом.

Версты полторы фронта, сухая земля, два оврага, идущие поперёк, к неприятелю, и роща на нашем берегу, в которой можно спрятать полк.

Против нас, в шестистах шагах, стояла германская позиция в три линии, с проволокой в четыре ряда, и стояла она тут с прошлой осени.

Шесть партий я расписал за два дня по карточкам Турова.

Первая и вторая — проходы, старшие Лыков и Михеев. Третья — подноска, старший из сапёров. Четвёртая — связь и счёт, Тарабрин. Пятая — закрепление, старший Зотов, и это назначение я обдумывал дольше прочих, потому что Зотов глуховат, а на закреплении надо слышать; в конце концов приставил к нему двоих с хорошим слухом и на том успокоился.

Шестая — резерв, и её я взял себе.

Часы разошлись по партиям тем же вечером, и с этого часа шесть моих хронометров сделались самым дорогим имуществом сводной команды.

Рекогносцировку я вёл сам, четыре ночи подряд, с двумя партиями по очереди, и вёл её по правилам, которые за полтора года не изменил ни разу: сперва промер, потом наблюдение, потом проверка промера другими людьми.

Проволока стояла в четыре ряда на кольях, местами на рогатках, и стояла давно: трава под нею была нехоженая, а колья кое-где подгнили у земли.

Позиция, стоящая с прошлой осени, — вещь двойная. С одной стороны, она обжита, укреплена и пристреляна. С другой — в ней всё известно и самим её хозяевам, и оттого они ленивы: за четыре ночи мы трижды подходили к самой проволоке и трижды уходили, не будучи замечены.

На третью ночь Шадрин привёл пленного.

Пленный был не разведчик и не наблюдатель, а простой телефонист, вышедший чинить провод не туда, куда следовало, и взяли его без единого выстрела.

Ничего военного он не знал.

Но при нём была сумка, а в сумке, вместе с инструментом и хлебом, лежала печатная тетрадка в четырнадцать страниц.

Тетрадку я велел перевести немедля.

Переводил унтер-офицер из пополнения, из немцев поволжских, по фамилии Штальбаум, и переводил он до утра, а я сидел рядом и слушал.

Тетрадка была наставлением. Германским наставлением о том, как обороняться против русской атаки на укреплённую полосу.

Издано в июле сего года, для войск.

Первые восемь страниц не сказали мне ничего нового: артиллерия, фланкирующий огонь, вторая линия, контратака во фланг — всё то, что я знаю с пятнадцатого года не по книжке.

А потом Штальбаум дошёл до девятой страницы и стал читать медленнее.

Там было сказано, что за последние месяцы противник — то есть мы — на некоторых участках изменил образ действий.

Что атака ведётся теперь не сплошной волной, а группами по узким проходам, заранее промеренным.

Что проходы обозначаются вехами и что цепь идёт с интервалом, отсчитывая шаги.

Что перенос огня производится по времени, а не по сигналу.