Прапорщик 1914: Прорыв (СИ), стр. 18

Тарабрин переписал его набело и спросил, ставить ли в конце просьбу.

— Не ставить.

— Отчего? Всегда же ставят.

— Оттого что просьбу можно отклонить, — сказал я. — А счёт отклонить нельзя. Его можно только не читать.

Донесение ушло с первым посыльным, и вместе с ним я послал копию Ланскому — не по команде, а частным порядком, приложив записку в три строки о том, что счёт этот к нашему корпусу отношения не имеет и касается всей полосы наступления.

Так я впервые за войну написал бумагу не о своём участке.

Ответа на него не пришло ни через сутки, ни через двое, и я решил, что его не прочли.

Прочли. Но узнал я об этом только через двенадцать дней и совсем не с той стороны, с какой ждал.

Перед тем как лечь, я вышел из хаты.

Ночь стояла тихая, и с востока, из-за реки, доносился ровный низкий гул: там, на старой полосе, всю ночь шли подводы, и гул этот был не грохотом войны, а скрипом колёс на тридцати верстах разбитой земли.

Я слушал его минуты три и думал одно, чего раньше не думал никогда.

Полгода я считал, что война решается там, где стоят люди с винтовками, и что всё остальное — обеспечение.

Теперь выходило, что моих сто тридцать человек могут за трое суток вырыть три плацдарма, а германец на второй полосе не заметит ни одного из них, — и всё это не будет стоить ничего, если по дороге за спиной идёт двадцать подвод в час вместо тридцати.

Утром я велел Тарабрину завести новую книжку.

Первую страницу он разлиновал по-старому, на два столбца, и наверху, где обыкновенно пишут «люди», написал: «дорога».

А наутро выяснилось, что то же самое сидит и считает в шести верстах от меня другой человек, и считает он вдвое хуже, потому что у него на руках только половина моих листов.

Глава 8

Половина

Тридцатого мая к полудню у нас были готовы два плацдарма из трёх, а третий начат и брошен, потому что сапёров забрали накануне вечером, как и обещали.

Работа стала не от лени и не от германца.

Она стала оттого, что семьдесят два человека с инструментом ушли на левый фланг, а на их место не пришло никого, и то, что мы за двое суток вырыли в четыре руки, доделывать было некому.

В два часа пришло распоряжение из инженерной части: стать левым краем в стык с командой штабс-капитана Пятницкого и дальнейшие работы вести совместно, согласовав между собою порядок.

Слово «согласовав» в бумагах означает, что наверху не знают, как это делается, и надеются, что внизу договорятся сами.

Надежда, вообще говоря, разумная. За всё время войны мне не попалось ни одного случая, когда бы двум командирам на стыке помешали договориться уставы; мешают им обыкновенно две другие вещи — нехватка людей у обоих и то, что каждому кажется, будто сосед своей работой пользуется, а своей не делится.

К вечеру того дня у меня набралось три причины идти к нему самому, а не звать его к себе.

Первая: у него три плацдарма, у меня два с половиной, и разговор пойдёт о том, чей участок доделывать раньше, — такой разговор ведут в гостях, а не дома.

Вторая: его команды я в глаза не видал и не знал о ней ничего, кроме номера и фамилии начальника.

Третья, и настоящая: мне было любопытно. Разбор мой разослали в апреле по двенадцати корпусам, и за полтора месяца мне не встретился ни один человек, который бы его читал.

Я взял Тарабрина и пошёл знакомиться.

Идти было полторы версты по нашей стороне оврага — той самой стороне, крутой край которой закрывает от германца полосу в сотню шагов и на которой поэтому за неделю образовалась целая дорога, протоптанная людьми, лошадьми и волокушами так, что её пора было обозначать на карте.

Всю дорогу я думал не о Пятницком, о котором ничего не знал, а о том, во что мне обойдётся это «совместно»: у меня оставалось сорок один человек своих, полторы сотни пополнения третьей недели и один незаконченный плацдарм, и всякое совместное дело в таком положении означает, что кто-то из двоих отдаст последнее.

Овраг тянулся с изгибом, и на каждом изгибе открывалась новая версия одной и той же картины: люди в глине, копающие молча, потому что говорить на такой работе не остаётся дыхания; над ними, за гребнем, чужая гряда с германской второй полосой, до которой отсюда полторы тысячи шагов; и между тем и другим — тонкая нитка нового хода, ведущего вперёд по сажени в час.

Я привык считать, что за неделю моя команда сделала много, и на этой дороге впервые увидел, что то же самое, теми же руками и в той же глине, делает вся армия на протяжении полусотни вёрст, и что мой участок в этой работе не первый и не лучший, а просто мой.

Его участок начинался за поворотом оврага, и первое, что я там увидел, была работа.

Не люди, не окоп — работа.

Плацдарм у него был вырыт правильно: та же глубина, тот же вынос земли назад, те же бровки, закрытые дёрном.

Мало того. Ход к плацдарму он вёл не от своей линии, а от оврага, — то самое решение, до которого мы дошли позавчера в воронке и которое мне подсказал сапёрный унтер.

Я остановился и стоял, покуда Тарабрин не спросил, всё ли хорошо.

— Всё, — сказал я. — Иди сюда. Читай.

На колышке у входа в ход была прибита дощечка, и на ней химическим карандашом, размытым дождём, но ещё читаемым, стояли три строки.

«Ход вести от оврага. Земля назад. Бровки дёрном».

Почерк был не мой и не Тарабрина.

Слова были мои.

Штабс-капитан Пятницкий оказался человеком лет тридцати, невысоким, с обгоревшим носом и в очках, одна дужка которых была примотана проволокой.

Он вышел ко мне из хода, вытер руки о штаны и представился так, будто мы встретились не на войне, а на постройке.

— Пятницкий. Вы, стало быть, тот самый Северцев?

— Тот самый — это какой?

— Который двадцать листов писал. — Он увидел моё лицо и прибавил: — Не обижайтесь. Я их наизусть знаю. Половину.

Слово «половину» он произнёс без всякого второго смысла, и я тогда его не расслышал так, как следовало.

Мы пошли по его участку.

Я смотрел и считал.

То, что выходило, было хуже глупости. Глупость лечится приказом.

Что у него сделано.

Плацдармы — три. Все три готовы. Лучше моих.

У него двое настоящих сапёров. У меня их забрали.

Перекат расписан по волнам. С промежутками.

Люди его знают. Я спросил первого попавшегося рядового: что делаешь, когда первая волна прошла первую линию?

Ответил без запинки. Слово в слово.

Закрепление предусмотрено. Мешки заготовлены. Места гнёзд намечены кольями. На каждом колышке номер.

Гранаты — двенадцать носимых. Как в седьмом пункте.

Инструмент разложен по местам, а не свален. Лопаты точёные.

Всё это лучше, чем у меня. Я говорю это без скромности и без зависти, потому что считал.

Теперь — чего у него нет.

Подноска одной цепью. Одной, не двумя.

И идёт она единственным ходом, который простреливается сорок шагов.

Запасного старшего не назначено. Ни в одной партии.

Перегородок в ходах нет вовсе.

Мест сбора при потере хода нет. Есть основные. Условия «если ход завален — туда-то» нет.

Часов на партию — одни. У старшего. Второй пары нет ни у кого.

Я прошёл его участок трижды и всякий раз находил то же самое.

Первые двенадцать страниц у него работали. Последние восемь лежали сухими.

Люди у него были хорошие.

Это надо сказать прямо, потому что в таких случаях легче всего решить, что чужая команда хуже своей.

Они работали ровно, без надрыва, с той бережливой скоростью, какая бывает у людей, знающих, что работа не кончится ни сегодня, ни завтра. На меня смотрели без любопытства и без заискивания. Один, копавший у поворота, отодвинулся, дав мне пройти, и тут же вернулся на своё место, не сбившись с ритма.

У себя я такого добивался четыре месяца.

Он добился этого за три недели, потому что у него не было выбора: шестьдесят один человек не может себе позволить ни одного лишнего движения.