Грецкий орешек (СИ), стр. 32

На улице жара всё так же давит, но я её не чувствую. Сажусь в машину, завожу двигатель — и просто сижу. Смотрю на подъезд, на её окна.

Не могу ехать. Руки лежат на руле, лоб упирается в его верхнюю часть. В голове — каша из обрывков: её голос, её глаза, слово «отчасти». Долбаная дура Алинка, которую я, так легко пустил в свою жизнь. Долбаный я, который не проверил, не переспросил, не настоял на личном разговоре с Натали в тот день.

А ведь всё могло быть иначе.

Мне хочется завыть. Разбить что-нибудь.

Я ещё какое-то время стою на парковке, слушаю стрекот насекомых. Потом все-таки уезжаю.

Дома принимаю душ, долго стою под прохладной водой, пытаясь смыть с себя этот вечер. Не получается. Позже на кухне с кружкой воды, смотрю в стену и перебираю в голове все наши с Натали пересечение за последние полтора месяца.

Теперь многое становится понятным. Её неприязнь ко мне. Она защищалась, сгорала от обиды. А я думал, что она просто сукой была и ей же и осталась.

Как же мы оба ошибались…

Глава 23

Глава 23

Наташа

После этого разговора был только один определенно положительный момент — два бокала вина во мне, кажется, выпарились градусом всех событий. Алкоголь улетучился, оставив после себя только тяжелую голову и сухость во рту. Я сидела на постели и чувствовала, как внутри всё постепенно утихает, как поле после бури. Только вот буря эта оставила после себя не просто поваленные деревья — она перепахала всё.

Я не могла не отмечать, как Мирослава сильно корёжило и в глазах сменялись эмоции: осознание, гнев, отчаяние, бессилие. На него реально было страшно смотреть — он разве что волосы на себе не рвал. Метался по комнате, как зверь в клетке, сжимал кулаки, дышал тяжело, прерывисто. Я уже начинала бояться, что он тронулся башкой. Ведь всё, что он узнал сегодня, — это не просто информация. Это крушение его картины мира.

Как и моей…

Да, нужно отдать должное: по мне эти новости тоже ударили. Но мне кажется, я просто изначально была более пессимистично настроена, чем Мир. Он уже навыдумывал там и наши возможные в прошлом отношения, и свадьбу, и детей чуть ли не приплел. И говорил такие громкие слова, мол он никогда бы меня не отпустил, если бы я стала его... Я слушала и думала: какого хрена Мирослав теперь — максималист, романтик, мечтатель. Я таким его не помню. Наверное, он просто пока не способен взглянуть на всё трезво.

Было и было... Правда. Можно говорить что угодно, эмоционировать, беситься, но прошлого не изменишь. Какой смысл вообще жить этим прошлым и цепляться за него?

Зато хоть стало ясно-понятно, почему Горин вел себя со мной, в основном, как гондон в настоящем, и даже небольшое просветление в то утро, когда мы встретились в кофейне, особо ничего не изменило. Потому что обида в нем плескалась кошмарная — сейчас это вырисовывалось четко. И на собес он приперся, видимо, чтобы в глаза мне посмотреть. Девушке, которая кидала его бесконечно. Он видел во мне ту, кто его предал, кто не дал шанса. А я в нём — того, кто меня некрасиво слил. Мы оба смотрели словно в кривое зеркало.

Не тешу себя надеждами о том, что это исключительно стечение обстоятельств, а я белой и пушистой всегда представлялась. Потому что это не так. И холодна я с Миром в наши семнадцать-восемнадцать лет и далее была не просто так. За моей броней стоял страх. Страх, что меня снова отвергнут. Что я недостаточно хороша. Что он просто развлечётся, поймет, какая я тухлая, и кинет.

Вообще моя неуверенность в себе зародилась еще летом перед девятым классом, когда родители отправили меня в лагерь на море. Это был мой первый подобный опыт, и я была так воодушевлена предстоящими тремя неделями, что не переставала об этом трещать. У меня были прекрасные отношения с одноклассниками, куча подружек, я была весёлой и компанейской, при этом вообще не задумывалась о своей внешности, о том, что могу кому-то не нравиться в принципе. Жила в каком-то мире, где всё было просто и понятно.

Что ж, лагерь это изменил.

Я подружилась с девочками в поезде сразу же, но они оказались младше меня на год, поэтому распределили нас в разные отряды, а значит, и в комнаты. И в общем-то с другими ребятами у меня не срослось. Даже не знаю почему, но как-то так сложилось, что я стала каким-то изгоем. Позже меня еще и начали откровенно говоря беспричинно игнорить, иногда и обсуждать за спиной. Если бы я понимала, за что, было бы проще! Это уже позже я догнала, что причины особой и не было — просто так сложилось. Стадное чувство, желание кого-то травить. Как-то мальчишки на построении за глаза назвали меня горбатой и в целом обсуждали мою внешность в достаточно нелицеприятном ключе. Я стояла в строю, смотрела прямо перед собой и делала вид, что не слышу. А внутри всё сжималось в тугой комок.

Тогда я даже особо не поняла,что именно произошло. Только начали в голову закрадываться всякие мысли и сомнения в себе.

Там, в нашем отряде, ещё был безумно симпатичный мальчик по имени Сережа, который, наоборот, был добрым, приятным, иногда разговаривал со мной, провожал меня с обеда, мы играли вместе в бадминтон. Даже телефонами потом обменялись.

Когда я вернулась домой в Новосиб, всем говорила, как замечательно было в лагере, как мне всё понравилось и так далее. Врала, чтобы избежать расспросов. А ещё написала Сереже. Только вот он мне ответил почти сразу:«Не пиши мне, ты выглядишь как Катя Пушкарёва». Да-да, та самая дурнушка из старого сериала.

Вот в тот момент я перестала видеть в зеркале реальную себя, а наблюдала только кривое отражение. Это вот, кстати, о том, что словами невозможно разрушить самооценку. Да щас! Ещё как! Особенно четырнадцатилетнего подростка. Одно предложение, один дурацкий комментарий — и всё, ты уже не та. И годы нужны, чтобы собрать себя обратно.

В общем, я так и считала себя не слишком умной, не слишком красивой, не особо стройной и интересной. Ну, типа на троечку с минусом, как говорится... С пивком потянет.

В одиннадцатом классе мне начал нравиться одноклассник. Тогда мне казалось даже, что я в него влюблена (пока не узнала,что это на самом деле такое), но он меня исключительно воспринимал как приятельницу, встречался с другими девчонками, а я плакала в подушку. А еще он умудрился влюбиться в мою лучшую на тот момент подружку и тоже влезть с ней в отношения. Я была раздавлена.

В школе особо не разгуляешься: парней всех знаешь кучу лет, да и тебя тоже наблюдают с мелких соплей. Так что вот я сидела, куковала и в очередной раз думала, что со мной всё абсолютно не так, раз я никому не нравлюсь.

И не подозревала, что в универе всё так изменится! И что оказывается, я и красивая, и фигура у меня ничего, и с мозгами всё в порядке, и человек я достаточно интересный. Правда, устаканилось во мне это чувство только года через два после поступления и иногда барахлило по старой памяти. Парни начали обращать на меня внимание, тянулись. Я понемногу оттаивала.

На момент старта общения Мирослав меня мало интересовал, потому что я еще была повернута на своем уже бывшем однокласснике. Мы иногда в первый год универа гуляли старой школьной компанией, в общем поддерживали общение.

Мир же мне был, в основном, до лампочки. До поры до времени.

А в какой-то день на вписке мы с тем самым одноклассником оказались в одной спальне, которая закрывалась на ключ. Целовались, он трогал меня, шептал всякие пошлости и нежности. До секса, естественно, дело не дошло — у меня тогда и в мыслях не было. Парень позже проводил меня до дома, долго целовал у подъезда. А на утро написал с кучей дебильных смайликов, что просто перепил и предлагает мне всё забыть.

Классно, да? Просто перепил. И всё.А я ощущала себя так, будто меня использовали и в очередной раз доказали, что я не стою ничего.

Я тогда специально согласилась погулять с Миром в моём районе. Одноклассник нас с ним вдвоем увидел, было заметно, что разозлился. Но и Мирослав никогда глупым не был — тоже прочухал, что и к чему, зачем именно я его пройтись позвала. Одноклассник, кстати, потом мне написал что-то, звал гулять, но я завершила общение. Мир тоже отстал на обидках... временно.