Грецкий орешек (СИ), стр. 31
— Что?
— Я повторяю: все, кроме меня. Я не пил. У меня, знаешь ли, были планы… с тобой.
Натали молчит секунду. Тишина такая плотная, что слышно, что происходит на улице. А потом вместо«о боже, вот я глупая, ты прав» слышу от девушки другую фразу.
— Вспомни, Горин,когда именно мы пошли в кино.
— Не знаю. Числа пятого. Какое это имеет значение?
— Такое, что после всех твоих признаний и предложений, после того, как мы разъехались по домам рано утром первого января, ты мне ни разу не написал... ни разу, Мирослав. Ни одного сообщения. Ни«как каникулы?» , ни«когда встретимся?» . Ноль.
— Мы с пацанами уехали на горнолыжку, все же знали, — говорю я, но уже сам слышу, как жалко это звучит. Понимаю, что пытаюсь оправдаться, потому что реально совершил жесткий проеб. Огромный, жирный, непростительный. Только сейчас дошло…
— Здорово, Мирослав. Высший класс.
Смотрю на неё и думаю о том, что и не подозревал, как облажался тогда. Как мог быть таким идиотом! Она ждала, надеялась. А я... я просто уехал. Не написал. Не позвонил. Решил: поговорим с ней, когда приеду.
Как иногда полезно бывает взглянуть на ситуацию чужими глазами. Черт!
Сейчас, глядя на девушку, я вижу каждую деталь: как она сидит, сжавшись, будто защищаясь. Как её пальцы теребят край шорт. Как она надувает губки — привычка, которую я помню ещё с универа. А ещё она красивая. Такая красивая, что у меня перехватывает дыхание. И такая недосягаемая вновь, что хочется выть.
Мы перебрасываемся еще фактами из прошлого, в которых у Иволгиной был свой взгляд на вещи. Сопоставляем. И я, как ни странно, не могу нигде с ней спорить. Потому что её версии — адекватные. Настолько, что это я начинаю сомневаться в собственной тогдашней вменяемости. Я слушаю её и понимаю: да, она права. Да, я был мудаком, тут тупанул, а здесь не видел очевидного. И реагирую на всё примерно следующим образом:«фак», «я даже не думал об этом» и«блядство».
— Знаешь, Мирослав, просто вечно происходила какая-то херь, — продолжает Наташка, и в голосе уже не раздражение, а усталость от разговора. — То я приеду погулять, а ты нос от меня воротишь. То с радаров пропадаешь... — она видит, что я открываю рот, чтобы поспорить, и осаживает меня взглядом. — Нет, дай уж мне договорить. Я не считаю себя святой, тоже поступала глупо и по-детски. Но валить всё на меня в этой ситуации — бред. Мне казалось, что ты в целом ни на что особо не был настроен. Может, и был сначала, но тебя так подзаебала моя... ну... холодность в какой-то степени, что ты меня нахер послал. А потом ты начал в каждом втором предложении вставлять эту херню про свой гештальт, как заведенный...
— Я же не всерьез, это были шутки, я думал... — у меня настолько сильно бьется сердце, что отдает в висках, и такое ощущение, что мне тоже надо бы присесть куда-нибудь. Ноги становятся ватными.
— Ну вот я тоже думала, что тебе от меня нужно одно. Ведь все вечно тебе давали, а я нет. А это не дело...
Она замолкает, и я чувствую, как между нами снова повисает напряжение. Только теперь оно другое. Не злое. Болезненное.
— Ты меня заэто наказала на пятом курсе? — смотрю на неё в упор, потому что главного мы так и не коснулись.
Она отвечает мне взглядом с такой смесью обиды и гнева, что у меня начинает ломить кости от плохого предчувствия. Где-то опять был проеб? Я что-то упустил? Но что?
— Если забыл, то открой сообщения и почитай, — нехорошо ухмыляется девушка. И тои шаткий мир, появившийся у нас за последние десять минут, разваливается к чертовой бабушке.
Судорожно вытаскиваю из кармана телефон, пальцы скользят по экрану, никак не могу попасть в нужный диалог. Открываю переписку с ней, листаю вверх…
— Давай сравним, — тихо говорю я. А карие глаза рядом злобно полыхают.
— Я почистила нашу с тобой переписку, Мирослав, к чему она мне?
— Тогда объясни, блять, что ты имеешь в виду.
О, и она объясняет. Да так, что у меня в голове всё переворачивается, а на плечи ложится такой груз, что аж тошно становится.
Долбаная Алинка. Никто кроме нее не мог бы переписываться за меня с Натали. Я же давал Вяземцевой телефон в тот день — ей нужно было с братом связаться, с матерью, какие-то вопросы решить. И она решила. Только вотмои . Прочитала переписку, увидела, что мы с Наташей обсуждаем встречу, и... всё. Написала от моего имени. Что я передумал. Что у меня вообще-то девушка есть, а я не из тех, кто изменяет. Поэтому встретиться было бы неправильно.
Я стону или реву в голос, хватаясь за голову, когда слышу, что фактически от моего имени Натали разве что на хер не послали. Вяземцева же напиздела, что я уже в отношениях — типа это мои слова. А потом я только неосознанно подтвердил всё, начав с этой дурой встречаться спустя несколько дней. Решил поиграть в благородство.
Я хожу по комнате и причитаю«пиздец» бесконечное количество раз. Тру лицо руками, сжимаю пальцами переносицу, пытаюсь унять эту дикую головную боль, которая взорвалась где-то в висках. У меня, блять, мир только что разрушился. Целая Вселенная! Вижу, что к Иволгиной тоже медленно приходит осознание произошедшего, но она держится в этом вопросе более спокойно и отстраненно. Или делает вид — хер её поймешь.
У меня тупо забрали то, о чём я мечтал и грезил ночами. То, что было в шаге от исполнения. Причём я сам к этому приложил руки. Помог не тому человеку. Пустил в свою жизнь ту, кого не следовало.
В груди такой водоворот дерьма, что мне физически больно. Сердце не просто колотится — оно мечется, как зверёк в клетке, пытаясь вырваться. Я чувствую, как всё внутри переворачивается. Вот почему Иволгина со мной себя так вела поледнее время. И вот почему я оказался у неё в ЧС тогда. А я же ещё в настоящее время подвалил к ней с намёками на секс, вечно выёбывался... представляю, какие мысли крутились у девчонки в голове, когда она меня снова увидела. Она думала, что я тот же мудак, который её кинул. Что я играю с ней.
— Мирослав, успокойся...
— Успокоиться? — эхом повторяю я, останавливаясь чуть ближе к ней, и она от этого жеста дёргается. Плечи напрягаются, пальцы сжимают подлокотники. — Ты, блять, понимаешь, что у менятебя отобрали? Что ты бы тоже стопроцентно вышла замуж, но уже за меня? Давным-давно причем. И никакого развода бы не предвиделось. Да у нас уже могли быть...
— Стоп! — нервно выдает Иволгина, а потом истерически смеётся после секундного колебания. — Не сходи с ума, Горин. Ты делаешь из мухи слона и перебарщиваешь в фантазиях. Ну было и было. Честно, я тоже немного в шоке от такой подставы в прошлом. Но чего воду мутить? Разобрались — и ладно. Да даже если бы у нас тогда с тобой что-то завязалось, мы бы уже тысячу раз разошлись.
Это она себя убеждает или меня? Я смотрю на неё и не верю ни одному слову.
— Ошибаешься, Наташ, — еле слышно шепчу я, не двигаясь с места. — Тебя бы я не упустил.
Молчим какое-то время. Тишина густая, вязкая. Наташка лишь слегка снисходительно качает головой — мол, мальчик, что ты выдумываешь.
— Последний вопрос, — говорю я, и девушка снова поднимает голову. Не могу не отметить на её лице ту же эмоцию, которая гложет и меня. Разочарование. Что всё вышло так. Неправильно.
Молчит и ждёт, пока я что-то скажу.
— Ты замуж выскочила настолько быстро из-за меня, да? Ну, в плане, что я, типа, по твоему мнению, нагондонил и свалил в Канаду с другой?
Думаю, что она уж здесь точно начнёт изворачиваться, говорить, что я много о себе возомнил. Но она лишь пожимает плечами и тихо говорит:
— Отчасти.
Меня сейчас вывернет наизнанку. Перебор с откровенностью на сегодня. Кажется, я просто больше не выдержу. Рвотный позыв подкатывает к горлу, я сглатываю, сжимаю челюсть.
— Так, я сваливаю, иначе ебнусь окончательно. Мне надо всё это переварить. Ещё поговорим обязательно, но позже.
Мне ничего не говорят в ответ. Ни звука. Я молча выхожу из квартиры, машинально напоминаю Иволгиной закрыть входную дверь. Голос у меня чужой, безжизненный. Спускаюсь по лестнице — ступенька за ступенькой, держась за перила, потому что ноги не слушаются.