Враг имератора (ЛП), стр. 88

Вот почему в двадцать один год я сбрил крашеные чёрные волосы и брови и взял себе прозвище самого опасного из своих магов — Тарантула. Я был готов на всё, лишь бы подобраться к ней.

Ещё десяток смерчей коснулись земли, когда Чума приземлилась рядом с оглушительным огненным рёвом. Пламя из её пасти смешалось с моим бурлящим ветром, и лес вспыхнул. Я взобрался по золотой чешуе и уселся в позолоченное седло — на свой трон. Крылья Чумы яростно забили, поднимая нас в воздух. Я наполовину свесился с седла, удерживаясь бёдрами, и принялся осматривать землю.

Куда она могла деться?

Я дёрнул поводья, направляя Чуму к горам и более густому лесу. Сожги всё, приказал я ей через нашу связь. Чума разинула пасть, и оттуда непрерывным оранжевым потоком хлынул огонь. С кончиков моих пальцев ударил ветер, пламя стало серебряным и с разрушительной яростью устремилось через лес, чтобы выгнать её из укрытия.

Неудача исключена.

Минуты перетекали в часы. Багровое солнце опускалось за фиолетовый горизонт, а я, свесившись из седла Чумы так далеко, как только мог, прочёсывал огнём низины. Обливаясь потом и изнемогая от непомерной траты магии, я вскоре должен был подкрепиться. Мы медленно кружили, не оставляя ни одного нетронутого клочка леса.

— Там! — Я указал вниз, туда, где сквозь пылающий лес стремительно нёсся неясный силуэт. Только безумно отважный человек станет бежать через лесной пожар. Почему она не осталась на берегу? Здесь ей всё равно некуда бежать.

Чума взревела, резко заложила вираж и полетела низко над верхушками деревьев, укрытыми сиреневым мхом. Я отцепил от седла кандалы и, не раздумывая, прыгнул с высоты крон, с нетерпением устремившись вниз.

Хрясь — хрясь — хрясь — хрясь.

Поваленные ветви ломались подо мной. Я поднялся на ноги среди пламени, прямо на её пути.

— Ты, — с обвинением прошептала Зора. На её плече встревоженно закричал Сквайр. Я бросил на него свирепый взгляд. И это после всех семечек, которыми я тебя кормил? Он сжался от страха. Зора направила на меня перепачканные грязью руки, но на её пальцах едва засветилось серебро — и тут же исчезло.

Я глубоко вдохнул. От неё пахло магическим истощением.

Недопустимо.

Из носа и ушей тянулись засохшие багровые дорожки; глаза налились кровью, под ними залегли тёмные круги. Ей нужна платина.

Зора развернулась и побежала от меня в тлеющий лес. К её несчастью, я был намного быстрее. Я сшиб её с ног, стараясь сделать это как можно мягче.

Теперь ты попалась.

Когда-то я лишился бы чувств от одной мысли, что осмелюсь так бесцеремонно прикоснуться к нежной Зоре, но это было до того, как меня на несколько месяцев заперли с ней в одной комнате. Тогда меня одолевали заблуждения: я полагал, будто обучу её приличиям. В итоге учеником стал я.

Её урок гласил: романтика — это война.

Поле боя было другим, но схватка оставалась не менее телесной, чем рукопашный бой. Обман придавал страсти особый привкус, а я всегда был выдающимся учеником. Она безоговорочно отвергла меня, и тогда я соблазнил её, скрывшись под маской лжи. Это был единственный способ к ней подобраться, и я повторил бы всё миллиард раз.

Последние несколько месяцев рядом с Зорой были лучшими в моей жизни.

Ничто не сравнится со сладостью зрелища, когда она хмурилась, нависая надо мной, крутила колёсико своего маленького устройства и упивалась властью. Она давала мне пощёчины так, словно хотела меня. Это было великолепно.

Теперь, пока мы боролись, Зора лягалась, швырялась грязью и отчаянно колотила меня. Она всё ещё ко мне прикасается. Сквайр тем временем предательски орал мне в лицо. — Прекрати, птичка, — приказал я этому, надо признать, очаровательному созданию.

— Умри, шлюха-птица-паук! — завизжал он.

— Как ты смеешь!

Зора закатила глаза. Я без труда схватил её за запястья и свёл их у неё перед грудью. Щёлк. Платиновые кандалы сомкнулись на руках, от них свисала длинная цепь, но самое главное — металл поможет ей оправиться от магического истощения.

Сквайр тревожно зачирикал и спрятался за грязной косой, а я рывком притянул Зору к себе, так что наши сердца прижались друг к другу.

Я надел укреплённый платиной пояс, который всегда крепился к седлу Чумы, — тот самый, которым пользовался, захватывая врагов короны. Теперь я прицепил её цепь к крюку на поясе, и меня захлестнуло удовлетворение. Теперь ты попалась, дорогая.

Моя грозная воительница оскалилась. — Ты всё тот же напыщенный мальчишка, которого я встретила на мосту, террорист, угрожающий миру, который…

— Не дразни меня воспоминаниями о том дне, когда ты от меня сбежала… когда сбежала от нас. — Я притянул её ближе и не мог отвести взгляда от светло-карих глаз цвета мёда. — Мы оба знаем: начальные этапы ухаживания остались далеко позади.

Между нами закружилась, потрескивая, магия. Мы вместе лежали в грязи и Тумане. Я прижимал её к себе, пока над нами полыхали деревья, а пепел сыпался, словно дождь.

— О чём ты? — тихо спросила она. Закопчённые ресницы дрогнули; изнеможение читалось в каждой черте лица. Только что она явила такую мощь, что земля содрогнулась. — Между нами ничего нет.

— Хватит лгать самой себе. — В животе всё ухнуло — такое ощущение падения я испытывал только рядом с ней. На следующий день после нашей встречи я вытатуировал бабочку внизу живота. Рядом с ней я оживал. В разлуке я был ничем.

Я потянулся к ней; пальцы дрожали от отчаяния.

— Не трогай меня. — Она увернулась от ласки и снова отвергла мою нежность.

Грудь пронзила такая боль, словно сердце рвали на части. Мука нарастала; её отвержение было невыносимо. Я жаждал быть с ней, а она не чувствовала совершенно ничего. Как такое возможно после нашей нежной близости? Это всё равно что целыми днями без передышки разрывать меня на части и жечь в драконьем огне.

Моя любовь осталась безответной.

Прошу, благословенный дух бури, помоги ей прозреть.

— Мы созданы друг для друга, — хрипло произнёс я, ненавидя звучавшую в голосе сломленность. Из-за неё я превратился в жалкое ничтожество.

Наша близость вознесла меня над землёй, навсегда изменила мою жизнь и оставила во мне неизбывную нежность. После этого Зора могла вонзить в меня кинжал. Я заметил миг, когда она об этом подумала. Но вместо этого она всего лишь огрела меня рукоятью. Значит, её намерения были чисты. Она обо мне заботилась. Я это знал.

— Прошу, — выговорил я сквозь зубы.

— Нет. — Она покачала головой, упрямо стиснув челюсти; во взгляде таилась печаль.

Почему она продолжает лгать себе?

Всё должно было быть иначе. Ей следовало влюбиться без памяти и склониться к моим ногам. При такой химической совместимости, при таком всепоглощающем влечении она просто не могла сопротивляться. Её не должно было волновать, что я убил пару бесполезных людей, чтобы добиться своего. Это не имело никакого смысла. За всю историю ещё не случалось столь сокрушительного отказа.

Может, дело в наследственности? Маркс Равенал был известен как Тёмный Грозовой фей — один из самых жестоких Королевских магов за всю историю, а среди бессмертных это о многом говорило. Вот уже несколько веков его разыскивали как преступника. Если Маркс что-то задумывал, остановить его не мог никто. Одержимый и опасный, он не признавал никаких нравственных законов. Он отказывался признать унаследованное мной право на власть над Империей Драконис.

Несколько веков назад он открыто объявил себя врагом короны.

И до сих пор вёл против нас войну в одиночку.

Теперь он ослушался моего прямого приказа и похитил мать Зоры. Разберусь с ним позже. Как разберусь и с настоящим Тарантулом, который назначил награду за Зору — мёртвую или живую, — хотя я ясно велел брать её живьём. Когда я верну свой трон, расплата настигнет многих.