Враг имератора (ЛП), стр. 47

Никто меня не спасёт.

Не от этого.

Я чувствовала себя умирающей: грудная клетка набита землёй, сквозь разлагающуюся плоть прорастают сорняки. Глубоко вдохнув, заставила себя вырваться из маминых объятий. Она пахла добротой и надеждой на лучшее будущее, но виски у неё запали, а рот казался слишком большим для худого черепа. Я подавила тошноту.

Север по-прежнему голодал, а мама улыбалась мне так, словно верила, что я всех спасу.

Я могу выполнить Задание.

— Пожалуйста, запомни, — сказала она. — Тебе не нужно всегда быть идеальной. Нужно просто оставаться хорошим человеком.

Я выполню Задание — ради неё.

Я отрывисто кивнула, делая вид, будто сердце не вырвали из груди и оно не бьётся на булыжниках у её ног.

Прошу, старый бог, позволь мне выполнить Задание.

Рядом снова бесшумно появился Тарантул. Если мамина душа была чистым светом, то его — зияющей тьмой между звёздами.

Наклонившись, он подхватил меня под колени. Сквайр ухнул и, хлопая крыльями, удержался у меня на голове. Я закрыла глаза и вся напряглась, оказавшись в воздухе. А, это не нападение.

Он бережно прижимал меня к груди. Ещё тревожнее. Тарантул развернулся и понёс меня прочь.

— Только попробуй её обидеть! — крикнула мама с улицы; её лицо исказилось от тревоги.

Я помахала ей, стараясь не излучать «мне сейчас до смерти страшно», хотя именно это со мной и происходило. Не в силах смотреть, как она переживает, я поспешно добавила: — Он безобидный, когда узнаешь его поближе.

Тарантул поперхнулся.

— Практически ручной, — добавила я, лишь бы его позлить.

Он сбился с шага — значит, получилось.

Мама склонила голову набок и смотрела на нас, словно пыталась разгадать головоломку.

— Поставь меня. Я сама могу идти. — Я заёрзала. — Из-за тебя я выгляжу слабой перед мамой, — раздражённо прошипела я.

— Какая трагедия, напарница. — Напрягшиеся руки казались стальными, хотя прижимал он меня к себе осторожно.

— Ой, заткнись. Я тебе не напарница и вообще никто, — яростно прошептала я. — Улыбнись и притворись добрым. Не хочу, чтобы она волновалась.

Он обернулся к маме и склонил голову, изображая формальный поклон. — Обещаю, ваша дочь будет со мной в безопасности, — веско произнёс он.

Погодите, что?

Мама приподняла бровь; с каждой секундой происходящее занимало её всё больше.

Он отвернулся и продолжил путь.

— Мне не нужна твоя защита, — сказала я. — Теперь она решит, что я беспомощная и без мужчины мне не спастись. — При мысли об этой нелепости я картинно изобразила рвотный позыв.

Закатив глаза, он многозначительно посмотрел на кинжал в моём плече. — Прекрати со мной бороться, сикзал.

— Скажи, что это значит.

— Ни за что.

— Невежа, — пробормотала я.

— Паучий мужик очень грубый, — прощебетал Сквайр (полезно).

Тарантул стиснул челюсти, но объяснять ничего не стал. Тишина сводила с ума, а мне нужно было отвлечься от горя из-за разлуки с мамой. Мы уходили от неё, хотя единственное, чего я желала, — бежать обратно.

— Предатель своей семьи, — выплюнула я, вытирая глаза и пытаясь вызвать у него хоть какую-то реакцию.

— Сначала ты осуждаешь меня за верность Империи Драконис. Потом поносишь за то, что я защищаю тебя от неё. Так что же, Равенал? — Он хмурился, без малейших усилий неся меня через Коммуну и ожидая ответа.

— И то и другое, — не задумываясь ответила я. — Ненавижу тебя за оба поступка. Человек либо верен чему-то, либо в нём вообще ничего нет. Ни характера. Одно малодушие.

Он зло скривил губы. — А чему верна ты?

— Смерти Императора, падению Империи Драконис, свободе Вестмира, маме. — Я загнула по пальцу на каждый пункт. — Элле и Акселю, — добавила я. Моему Заданию.

— Смерть Императору, — согласно проворковал Сквайр (невероятно полезно).

— Да, — сказала я. — Именно.

Сквайр довольно прощебетал.

— И ещё Сквайру. — Я загнула ещё один палец. — Само собой.

Тёплое дыхание Тарантула коснулось моей щеки. — Во мне больше верности и преданности, чем ты когда-либо могла вообразить даже в самых безумных мечтах крепостной.

— Лучше быть крепостной… — Я не отвела взгляда, не позволяя слову меня задеть. — …чем тиранической мразью.

— Лучше быть тираном, чем угнетённым.

— Лучше бороться с угнетением, чем упиваться им. Самодержец всегда терпит крах.

— Ты в этом уверена?

— Те, кто убивает ради власти, — произнесла я, повторяя одну из любимых маминых речей, — уже мертвы внутри. В них нечего спасать. Тирания — противоестественное состояние, а природа всегда восстанавливает равновесие.

Тарантул гулко фыркнул. — Так сказала бы крепостная, чтобы оправдать собственную неспособность выжить.

— Осторожнее, — прошептала я. — Ты говоришь так, будто веришь, что Александру и Империи Драконис покровительствует само божественное провидение. Играть чужими жизнями — это психическое расстройство.

Сквайр согласно заворковал. — Плохой, очень плохой мужик.

Тарантул хмыкнул.

— Душа убийцы разлагается с каждым убийством; посеянное всегда возвращается к тому, кто сеял, — прошептала я. Это была строка из моего любимого стихотворения, и от неё сводило живот, потому что она относилась и ко мне. Охота — жуткое дело, и никакое самосознание не спасёт меня от того, кем я стала.

Тарантул закатил глаза; его сапоги хрустели по снегу, усыпанному стеклом. Ветер завыл сильнее. Стоило нам вернуться в Бесплодный лес, как Туман закружился голубыми лентами вокруг древесных стволов. — Ах, соплячка… ты так ничего и не поняла, — негромко сказал он. — Я никогда не утверждал, что у меня есть душа. Она — удел твоего народа.

Мой народ?

Страх пополз вверх по пищеводу.

14

Смертельные объятия

Тарантул прижимал меня к груди, словно дракон, стиснувший добычу в пасти, а затем усадил в седло. Он быстро расшнуровал доспехи на моих икрах и бёдрах.

Когда на мне осталась одна форма, он порылся в сумках, натянул мне на руки меховые перчатки, осторожно нахлобучил на голову шапку и поправил в седле, словно беспомощную куклу.

Я медленно потянулась к последнему кинжалу в перевязи — нужно его заколоть. От каждого движения плечо взрывалось острой болью.

— Не двигайся, — холодно приказал Тарантул, и я замерла. — Потом меня заколешь. Только не причиняй себе вреда.

Погодите… что он только что сказал?

Он всё раздражённее рылся в сумках. — Какого чёрта ни один солдат не положил аптечку? — заорал он. Трёхглазые лютые вороны с карканьем взмыли над верхушками деревьев. — Нельзя вытаскивать нож, пока мы не вернёмся на базу.

— Я не выполняю твоих приказов, — хрипло прошептала я.

Он сел позади меня на моего коня.

— Подвинься вперёд. — Он обхватил меня руками, бесцеремонно подвинул и тесно прижался в слишком маленьком седле.

Я бы сопротивлялась, но боль в плече стала безжалостной. По лицу тёк пот, хотя дыхание превращалось в морозный пар, а меня трясло. Его мускулистые бёдра крепко прижимались к моему телу. Он держал поводья освобождёнными от кандалов руками, заключив меня в клетку.

Второй лютый конь заржал, когда мы тронулись лёгким галопом. Когда он успел связать их вместе? Когда снял доспехи? Я теряла рассудок.

По краям поля зрения пульсировала тьма. Грудь окутало теплом, и я вздохнула. Опьяняющий запах тёмной вишни и ещё более тёмной магии наполнил измученные лёгкие. Лишь через секунду я поняла, что он накрыл меня своим плащом.

Мы неслись вперёд с бешеной скоростью.