Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская (СИ), стр. 17
— Эта было сделано намеренно, документы были подтасованы…
Я покачала головой: «Вот даже не удивляюсь, узнаю, стиль Алабиных, жаль только, что Лев пошёл, видно, по стопам папы».
Игнат Алабин сразу считал мою реакцию:
— Дарья Николаевна, прошу вас не спешите делать выводы. Дослушайте.
И кивнул племяннику:
— Лев, продолжай.
— … документы были подтасованы, в интересах следствия, — продолжил Лев, и сразу же добавил, — к сожалению, пока ваши активы мы не можем разморозить, потому что банковские займы совершенно реальные, и банк не станет упускать свои деньги, даже в интересах следствия.
Я вздохнула:
— А Алексей всё-таки занял деньги?
— Конечно! — воскликнул Игнат Алабин, — и весьма печально, что вы до сих пор не посетили фабрику!
Я снова взглянула на Алабина с укором:
— Ай-яй-яй, Игнат Иванович, скажете, что вы не в курсе моих перемещений? У меня пока не было ни одного свободного дня.
— А вот, если бы вы спросили совета, я бы вам сказал, что важнее. Вечер у Разумовской совершенно точно мог подождать.
Меня почему-то этот покровительственный тон ввёл в раздражение, и я, может немного резко, сказала:
— Давайте по порядку. Лев, продолжай, пожалуйста.
— У нас есть возможность вытащить Алексея из тюремной камеры, — начал Лев Алабин.
И я заметила, какой надеждой загорелись глаза тётушки. Но я сама не торопилась радоваться, всегда есть какое-то «но», тем более, что фраза Льва, будто бы повисла в воздухе. Собственно, та и оказалось:
—… но пока он в камере, он в большей безопасности, чем, когда выйдет на свободу.
— Почему? — не удержавшись ахнула Анастасия Филипповна.
— Потому что в венах Алексея течёт императорская кровь.
«Проклятый ледовей» — подумала я, видя, как тётушка побледнела, глаза её закатились, и она обмякла в кресле.
— Игнат Иванович, мы же с вами договаривались, пока не поднимать это в присутствии Анастасии Филипповны и Марии.
Мария вспыхнула, поджала губы, будто бы обидевшись, но промолчала.
После того, как тётушку привели в чувство, я предложила и ей и Маше покинуть наше собрание. Но обе упрямо покачали головами.
«Ну пусть остаются, — подумала я, — они взрослые люди, а нельзя всё решать в одиночку, и в сложное время надо быть вместе, а, если продолжу скрывать от них такие детали, какая же мы тогда семья.»
И вот теперь на мой взгляд настало время главного вопроса, вокруг которого все эти рассказы и велись:
— Господа ледовеи, а теперь прошу вас рассказать нам кто такие «мы» и во что вы нас собираетесь втянуть?
Игнат Алабин сразу почему-то повеселел, взглянул на Льва и сказал:
— А я говорил, что Дарья Николаевна сразу нас раскусит, а ты «надо подготовить, нельзя так сразу».
— Простите, Дарья Николаевна, — потупился Лев, вдруг вместо статного взрослого полковника снова напомнив мне нескладного гимназиста, — я снова вас недооценил.
А я подумала, что это даже хорошо, что меня недооценивают. Особенно враги. Хотя судя по всему Алабиных к врагам можно уже не относить, но и к друзьям приписывать их я бы не торопилась.
— «Мы» — это те, кто точно знает, что империя наша в опасности, и у нас есть план, — сказал Алабин-старший.
— Кто это «мы»? — повторила я, — прошу назвать поимённо.
Алабин поджал тонкие бледные губы:
— Вы должны принести клятву.
А я подумала, что никаких клятв я уже точно произносить не буду.
И встала:
— Никаких клятв я давать никому не буду, и, господа, если вы не готовы мне доверять, то, думаю, что мы зря тратим время друг друга.
И обратилась ко Льву, не обращая внимания ни на изумлённый взгляд Алабина, ни на возмущённый взгляд Маши:
— Ждём вас на ужин в четверг, Лев Алексеевич.
— Сядьте, Дарья Николаевна, — резко сказал Игнат Алабин. — Я всё расскажу.
Глава 20
Я не спешила садиться, застыла, глядя на Алабина. И ему, и Льву пришлось встать. И уже совсем другим тоном Игнат Алабин сказал:
— Прошу простить меня, Дарья Николаевна, за резкость. А только времена нынче не простые, страшно: никому верить нельзя. И уж поверьте, кому, как не вам меня понять, нынче даже глазам своим верить сложно. Только поэтому клятву просим…
— Я дам, — вдруг прозвучало от тётушки. — Она же, я верно понимаю, смертельная?
Алабин поджал тонкие губы.
— Да, Анастасия Филипповна. Клятва на крови: если кто предаст, то сгниёт заживо.
— Я запрещаю тебе, — сказала я тётушке и, повернувшись к Маше, произнесла то же самое: — И тебе, Мария, тоже запрещаю.
После чего повернулась к Алабиным:
— Хотите нашей помощи, говорите. Не хотите — «вот вам бог, а вот и порог». Я не собираюсь впутывать в эту историю ни себя, ни свой род.
Если бы взглядом можно было убивать, Алабин уже порезал бы меня на куски. Но теперь он не был для меня таким уж сильным магом: свою магию я контролировала отменно и была в ней уверена. А Алабин чувствовал, что его лёд против моего пламени ничего не стоит.
Тишина повисла неприятная, похожая на затишье перед грозой. Мы с Алабиными стояли, словно на ринге, между нами только что не искрило. За мной притихли Маша и тётушка.
Пауза казалась затянувшейся, но на самом деле прошло не больше минуты, прежде чем Игнат Алабин заговорил.
И с первой фразы я вдруг поняла, что никуда они не уйдут, пока всё не расскажут. И мне стало даже как-то жалко, потому что знать про их «заговор» я не хотела. Я была уверена в том, что стоит мне всё узнать, и все мои надежды на спокойную жизнь полетят в тартарары, и снова начнутся погони, перемена мест, а в конце… а в конце придётся сжечь какого-нибудь Апраксина.
— Присядьте, пожалуйста, Дарья Николаевна, — сказал Алабин. — Я всё расскажу.
— Вы знаете, Дарья Николаевна, что империю нашу, победить невозможно. Кто только не пытался! Но древние роды и сильная стихийная магия — пусть и ослабевшая — привели к тому, что баланс сил на нашем континенте навсегда сместился в сторону Российской империи. Нет больше страны, которая могла бы расколоть нас снаружи. А вот изнутри, как оказалось, мы уязвимы. И началось это не тогда, когда вы учились на острове. Началось тогда, когда мы — я сейчас говорю не только про род Алабиных, а про все древние роды, — и в этом месте Игнат Алабин сделал паузу, добавив, — кроме рода Пожарских, впустили в себя тьму.
Я прищурилась, посмотрела внимательно, но никакой тьмы ни на Игнате Алабине, ни тем более на Льве заметно не было.
— Это образное выражение, Дарья Николаевна. Вы же помните, что творилось, когда вы только вышли из приюта.
— Да, я это очень хорошо помню, — сказала я, поёжившись.
— Ну так вот. Мы стали пользоваться артефактами, теми, которые вы потом уничтожили. Но те, кто хоть когда-то ими пользовался или имел к ним отношение, так и остались в этом замешаны.
— Послушайте, Игнат Иванович, вы могли бы выражаться яснее. Мне нравится стиль вашего повествования, — сказала я, — но хотелось бы конкретики: факты, имена, даты, фамилии.
И Алабин перечислил имена всех древних родов.
— Вот вам фамилии тех, кто входит в нашу организацию. Мы назвали её «Освобождение».
Я поморщилась, думая, что за громкими названиями всегда скрывается какая-нибудь гнилая суть.
— Вы назвали её «Освобождение». И кого же вы собрались освобождать?
— Единственное, кого мы собрались освобождать, — это себя. От последствий неверных решений.
— В чём это выражается, Игнат Иванович?
— Ни у кого, кто пользовался артефактами, больше не рождается детей с магией. Вообще. Это первое. Второе, вы видели, кто сейчас подле трона?
Вопрос явно был риторическим, потому что Алабин, не дождавшись никакой моей реакции, ответил сам:
— Господин Калиостро и его сестра.
И Алабин так произнёс «его сестра», что я поняла: он точно знает, что госпожа Феличе Бальзамо никакая Калиостро не сестра.
— Она ему не сестра, — сказала я.