Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 9

А утреннее окно среды выдало такое, во что я поначалу не поверил: до девяти вечера самостоятельно приготовить на всю семью ужин — первое, второе и напиток. Помощь третьих лиц запрещалась, результат подтверждали едоки.

Отец с утра съездил в управу и вернулся с полным комплектом бумаг: подпись председателя нашлась, едва тот вышел на службу, и никакая длинная рука Трубецких в этой истории не пряталась. Видимо, во мне все-таки разбушевалась паранойя. «Волгу» отец загнал в расчищенный гараж, а я взялся за готовку.

Мать была на смене до вечера, так что кухня досталась мне без боя. Борщ я варил по памяти двух жизней сразу, котлеты жарил по материной науке, подсмотренной за это лето, а на компот из сухофруктов особого таланта и не требуется. В процессе я три раза обжегся, порезал морковь, забыв почистить, так что пришлось выкидывать и переделывать, и чуть не спалил занавеску, слишком близко висящую к плите, но справился. Вернувшаяся вечером мать долго не могла поверить, что все это сварено без нее, и до самого ужина порывалась хоть что-нибудь досолить.

— Мам, ну не трогай! — строго сказал я, отобрав у нее солонку. — Все посолено, я пробовал.

— Да я чуть-чуть, — не сдавалась мать, заглядывая в кастрюлю. — Ты же первый раз в жизни что-то варишь, Ром. Мало ли.

— Съедобно, — вынесла вердикт Таська, доев вторую котлету. — Живи.

— Борщ почти как у меня, — признала мать. — Но все равно какой-то другой рецепт, что ли…

Отец молча пододвинул тарелку за добавкой. В системном окне высветилось «выполнено», и в счетчике осталось шесть заданий. К чему клонила система, стало понятно. Совсем скоро кормить меня будет некому. Заботливая.

За этим самым ужином состоялся и главный разговор о том, куда я буду поступать.

— А сердце у тебя самого к чему лежит, Ром? — спросила мать.

— К машинам, мам. А машины есть и в Москве, и в Новосибирске.

— Тогда я вот что скажу… — сложив руки на клеенке, проговорила она. — Не так уж важно, в какой город ты поедешь, они все большие. Но мне страшно, Ромка, что ты там останешься один и некому будет тебя накормить и предупредить, если рядом появятся нехорошие люди.

— Учту, мам, нехороших людей буду избегать, обещаю. — Я повернулся к отцу: — А ты что скажешь, пап?

— А что я… — хмыкнул отец, складывая газету. — В столицах я не бывал, так что врать не стану. Одно скажу. Дело надо выбирать самому. Ошибешься — сам и поправишь. А когда за тебя всю дорогу решают другие, это уже и не твоя жизнь. Уж я-то знаю: мне наряды вон чужие люди расписывают.

— А я все равно за Москву, — влезла Таська. — Она ближе.

Когда квартира стихла, я поставил чайник и изучил все приглашения.

Какие-то отмел сразу, над какими-то подумал… и тоже отмел.

Осталось три финалиста — Новосибирск с его лунным институтом, Московский университет, МВТУ.

Выписал их в таблицу и расставил графы: жилье, деньги, лаборатории, люди, дорога домой. На третьей строке остановился, потому что таблица получалась жуликоватая: захочу Новосибирск — подниму вес лабораториям, захочу Москву — людям и дороге.

Начал размышлять, и первой идеей безо всякой логики всплыла злая мысль, что выберу Новосибирск назло, и пусть Никита утрется. Покрутил я эту мысль и отложил. Выбирая город назло, я, по сути, отдаю право решать Трубецким.

Второй пришла идея спросить систему, потому что уж она-то траектории считать умеет, сама хвасталась. Я даже потянулся к ней привычным внутренним движением и осекся. Нет уж, дорогая. Это моя жизнь.

А дальше выбирать оказалось проще, чем я боялся. Бауманка отпала первой, потому что пять лет настоящей инженерной школы — весомо, вот только строить меня уже выучила прошлая жизнь, не хватало мне другого.

В Новосибирске живое дело начиналось сразу, с лаборатории на первом курсе, но вместе с этим шел и расписанный за меня маршрут с тремя годами отработки на лунных объектах в конце. Хороший маршрут, только снова чужой: сядь, поезжай, работай, где скажут. Одну такую жизнь я уже прожил. Строил я и раньше, а вот как доказать, выбить, провести свое решение через людей — понятия не имел. Решали за меня, закрывали без меня, а кончилось все приказом о сокращении и баранкой такси.

В Москве этому не обещали научить по щелчку. Но там была среда, где без этого не живут. Княжна на балу сказала прямо: людей, которые умеют считать, у страны достаточно, а тех, кого слушают, — мало. Кологривов говорил то же самое. Словесник учит инженера, смешно? Да не особо. На одних инженерных навыках далеко не уедешь. Маркетинг, мать его. Надо уметь не только сделать, но и подать, причем не проект, а зачастую самого себя. Никита за один вечер показал то же самое с другой стороны: уметь дожать и договориться — такая же работа, как посчитать конструкцию.

Значит, Московский университет. Особого восторга решение не вызвало, сердечко не всколыхнулось, как могло бы у настоящего Ромки от перспективы учиться в старейшем вузе страны, зато не осталось и сомнений. Я достал серую книжку предложений и заполнил московский бланк.

В квартире стояла полная тишина, и я вдруг понял, что тишина эта больше не давит. Все эти дни я, оказывается, подсознательно ждал подвоха, что кто-то вмешается и решит, как мне жить дальше: система, знатные роды или кто-то еще. А сейчас перестал. Решение на столе лежало мое, и подпись под ним стояла моя.

Утром за завтраком я сказал, что у меня объявление, и когда все на меня посмотрели, произнес одно слово:

— Москва.

Мать заохала про даль (была бы ее воля, она оставила бы меня учиться если не в Светлогорске, то хотя бы в Приазовске), Таська напомнила ей, что Новосибирск втрое дальше, а отец прочитал заполненный бланк и поставил вторую подпись, так как до восемнадцати лет без заверения родителя бланк недействителен.

Новое задание системы в четверг явилось прямо к столу и заказало смету: расходы на первые тридцать дней самостоятельной жизни, не меньше пятнадцати статей, цены проверить лично, резерв не меньше десяти процентов, арифметические ошибки не допускаются. По всему выходило, что за ценами она отправляла меня по магазинам — очень кстати.

На почтамте я отправил бланк срочным заказным письмом с уведомлением и вышел на крыльцо с квитанцией в кармане. Ну вот и все. Двадцатого августа предложения истекут, а мое уже едет в Москву. Что бы там ни готовили Трубецкие, они опоздали.

Через два квартала от почтамта я притормозил у городского узла связи. В витрине между телефонными аппаратами и радиоточками лежали на бархатной подставке две трубки: черная попроще и серая посолиднее, с экраном.

Внутри служащая за стеклом заученно отбарабанила цены:

— Аппарат «Вега», только голосовая связь, — сто тридцать рублей. Коммуникатор «Вега-эс»: голос, короткие сообщения, сетевая почта — сто шестьдесят пять. Подключение к сети «Волна» — десять рублей, первый месяц тарифа — пять.

— А тарифы для молодежи у вас предусмотрены?

— Тариф «Молодежный», до двадцати одного года: абонентская плата — пять рублей в месяц, входящие в домашней зоне бесплатно, исходящая минута — восемь копеек днем и четыре вечером. Короткие сообщения идут как депеши, по телеграфному тарифу: тридцать копеек за первые десять слов, дальше по три копейки за слово. Межгород — около тридцати копеек за минуту. За пределами городов и железных дорог связь не гарантируется. Оформлять будем?

«Вега-эс» оказалась кнопочной трубкой с четырехстрочным экраном, записной книжкой и собственным сетевым адресом. До смартфона из моей прошлой жизни ей было далеко, но в этой у меня и такой не водилось, так что смотрел я на аппарат как на чудо техники.

— Оформляйте, — решил я. — Два комплекта «Вега-эс».

Служащая поглядела на фамилию в бланке, потом на меня, охнула и позвала старшую. Та пришла и попросила автограф для дочки, так что покинул я узел связи нескоро — зато с двумя подключенными соседними номерами. Тут же и набрал Кире: первый звонок с собственного номера в этой жизни.